Георгий Васильевич Рахлов (1931-1996)

Имя этого высокоталантливого и многогранного художника, незаурядного человека в нынешнее время оказалось забытым, и это уже не удивляет. Забыты имена многих ленинградских художников, литераторов, архитекторов, музыкантов, поэтов фронтового поколения, которые ещё не так давно были известны большинству горожан. Живописный и обширный (до «реконструкции») сад у Сампсониевского собора мы (молодые художники 1960-1970-х гг., наши преподаватели да и просто многие старожилы Выборгской стороны) называли «рахловским садом». Его очень характерная фигура в шляпе и плаще с этюдником на плече была достопримечательностью района. Он с большой любовью рисовал и писал этот сад с собором св. Сампсония и группками ребят и молодых «мамочек» на детской площадке. Работал (как, впрочем, везде) в любую погоду, а я, рисуя рядом, отгонял любопытных – их собиралось много. Затем мы шли к нему домой, на улицу Смолячкова, где он жил в коммуналке с женой и матерью. Георгий Васильевич (Юра) сразу же ставил пластинку с 5-й симфонией Бетховена – главного спутника нашей жизни в 1960-е годы. 

Георгий Васильевич написал множество городских и деревенских пейзажей и портретов – все в разной технике: масло, темпера. акварель и пастель, причём особое восхищение вызывали произведения в смешанной технике – темпера (или акварель) и по ней – пастель. С тех пор я не видел подобных работ даже у известных мастеров. Где эти и другие работы художника? Несмотря на скромный заработок, он никогда не продавал свои работы, но охотно их дарил (особенно превосходные портреты) тем, кто ему позировал и понимал живопись. В процессе работы любил слушать Бетховена и Рахманинова, а также нередко просил меня читать петербургский цикл Маяковского. А вот Сергея Прокофьева и Блока недолюбливал. Его кумирами были Kopовин и Матисс.

Рахлов окончил художественное училище в Ленинграде готовившее реставраторов. У него не было (как у многих в то время) мастерской – её весьма успешно заменяли крыши и строительные леса, облюбованные нами на Выборгской стороне, Крюковом канале, Мойке. Совершенно великолепны были его большие этюды, написанные сверху со стасовскими Придворными конюшнями, домом Адамини и домом Аракчеева у Зимней канавки. «Вот, смотри, – говорил он мне, – это «обед» – и щедро выдавливал из тюбика дорогую краску, а это – «ужин» – и выдавливал другую. Обеда и ужина действительно не было, но иногда на крышу поднималась жена Галина с термосом и бутербродами и художник приходил в восторг. Мне было проще – я осваивал более дешёвые материалы. Критиковал он меня весьма резко (как и всех других) за «архитектурные приёмы» и модную технику «по мокрому». Но однажды в майский солнечный день мы писали Выборгскую набережную со стороны Ботанического сада. В какой-то момент он взял у меня и кисть, и пейзаж: «Ну вот, наконец, ты стал писать, а не красить. Я забираю эту вещь себе – подпиши». Я стал писать второй этюд – для себя, но это уже было не то.

У Рахлова был самым любимым «персонаж» – Михайловский замок. Он рисовал и писал его много раз и с заснеженного Марсового поля, и с крыш домой на Мойке, и с роскошными кустами белой сирени на переднем плане. Именитые художники молча, не без зависти, смотрели на эти холсты, иногда говоря: «Крепко сделано», «Какая композиция!». 

И Михайловский замок, и Петропавловскую крепость мы писали с очень удобной для работы крыши дома Бецкого у Летнего сада, которая довольно долго была нашей мастерской.

В весенний день на крышу дома
Походкой легкой поднимись
Всё то, что нам внизу знакомо,
Не узнаёшь, поднявшись ввысь.
Ещё не ярко солнце светит,
И ветер зимний не утих,
Но глаз художника заметит
То, что сокрыто для других.
И этот мост – стрелу стальную,
И краны там, на берегу,
И этот дом, где я зимую –
Я всё изобразить могу.
Ещё не ярко солнце светит,
И ветер зимний не утих,
Мне сверху видно всё на свете
Не слышно лишь шагов твоих.
1966 г.

Из пейзажей, написанных Рахловым с этой крыши и внизу, можно было бы устроить тематическую выставку.

Особый разговор – о его Белых ночах. Это были довольно большие холсты с невскими набережными и плотами, по которым мы однажды переправились с Синопской набережной на правый берег. Один из этих пейзажей я помню по сей день, и в нём – гордый образ моего города – величественный – без помпезности, с целой флотилией золотистых плотов и фигурами сплавщиков на них.

Как и большинство ленинградских художников, Рахлов привычно устремлялся на Крюков и Екатерининский каналы, на Фонтанку и на Мойку, особенно им любимую: ведь здесь был его Стасов.

Могу утверждать, что никто не писал с такой проникновенностью Аптекарскую набережную у Ботанического сада и Петроградскую набережную с Нахимовским училищем, как он. Он мало интересовался тем, кто и когда строил то или иное здание, но почти безошибочно ощущал самую суть творчества того или иного зодчего. Модерн не любил и мог обосновать свою нелюбовь. Однако делал исключение для А.Ф. Бубыря (дом № 159 на Фонтанке).

Не могу не вспомнить «Золотую осень в Юкках», в которой берёзовая листва написана не обычными (порой ядовитыми) жёлтыми красками, а охрой. Видя мой восторг, Георгий Васильевич спросил: «Есть звон?». Звон был – благодаря точно найденным соотношениям цвета и тона деревьев, неба и травы. Я знаю, сколько пейзажей было подпорчено даже известными мастерами прошлого из-за этой «желтизны». Рахлов очень болезненно относился к фальши в цвете и тоне: «Ну что же ты делаешь?!» – нервничал, выхватывал кисть из руки своего товарища и, увлекаясь, заканчивал работу, говоря: «А теперь пиши сам». Собственное мастерство и авторский почерк приобретал благодаря ежедневному труду «на натуре» – на плейере, в мастерских и изостудиях, лучшие из которых были в Выборгском дворце культуры и Доме  архитекторов. которыми руководили замечательные живописцы Александр Владимирович Шмидт и Лев Израилевич Вальштейн оба ученики Петрова-Водкина. Мы рисовали и писали людей, позировавших когда-то Петрову-Водкину и его одногодку Кустодиеву. Наши мэтры, а их было немало, о работах Рахлова говорили: «крепко сколочено», т.е. скомпоновано, «ни убавить, ни прибавить» и т.д. В Доме архитектора он восхищал всех своими пастелями, а архитектор Николай Алексеевич Зазерский (1907–1980), работая рядом, приводил нас в такое же восхищение роскошными акварелями. Н.А. Зазерский – сын выдающегося зодчего А.И. Зазерского (1876–1942) – один из авторов Заневской площади, домов на Выборгской стороне, в Урицке и  Петергофе, но мы его особенно ценили, как живописца, и Рахлов ставил его в пример всем нам. Они с почтением относились друг к другу, и каждый был первым. Не могли оставить равнодушным виртуозные рисунки сидевшего рядом со мной обаятельнейшего В.С. Васильковского, впоследствии профессора ЛВХПУ В.И. Мухиной. В этой студии все были равны, здесь царила подлинно творческая атмосфера, и каждый был Личностью. Обсуждались новые выставки, а они сменяли одна другую – только успевай посещать. Грандиозные выставки из зарубежных музеев по сей день живут в моей памяти. Эрмитаж был для нас родным домом.

Работы Рахлова не менее двух-трех раз в год экспонировались на выставках, но он предпочитал устраивать просмотры у себя дома. Всё, не имевшее отношение к живописи, отступало на задний план, и вот самое главное: мы любили творчество друг друга, гордились работами друзей так же, как своими собственными. Сегодня можно с уверенностью сказать: это было время расцвета ленинградского искусства – живописи, графики, скульптуры. декоративно-прикладного искусства. Великое множество произведении разошлось по всей стране и оказалось за рубежом. Сотни первоклассных картин моих дорогих учителей ныне украшает музеи и частные собрания Японии, США, Германии и др. Это результат перестроечных лет. Искусствоведы «не заметили» и ныне предпочитают не замечать этого истинного ренессанса отечественного искусства.

Я немного отвлёкся от самого Рахлова, но ведь он был в гуще той бурной и неповторимой художественной жизни.

1966 год. Казанский собор в лесах (кстати, очень хорошо сделанных), и мы пишем Невский проспект, сидя под куполом, и ощущаем себя хозяевами города. Я рисую, и тут же складываются стихи. Рахлов доволен и благодарен Воронихину за праздник. С тех пор Стасов и Воронихин для меня не классики, а родные и душевно близкие люди.

Рахлов был страстным рисовальщиком, и я был едва ли не единственным человеком, которому разрешалось видеть весь процесс создания образа в пейзаже или портрете. Было захватывающе интересно следить за движениями его руки, напоминавшими игру музыканта. Он и был музыкантом в душе и сожалел, что не умеет петь (даже в хоре).

Последние годы жизни художника прошли в Москве, и они оказались чрезвычайно плодотворными. Он участвовал в реставрации (точнее в возрождении) новгородских фресок, затем портретов XVIII века в Кусково и фресок в одной из подмосковных церквей. Он много писал Москву, пользовался любовью и уважением в столице, но москвичом так и не стал. Верным и надёжным помощником во всех его делах была его вторая жена Тамара.

Его произведения, в том числе и работы ленинградского периода, оказались у московских друзей и знакомых. Это. конечно, хорошо, а всё-таки жаль, что не у нас.

У него были золотые руки, он любил технику, сам сделал проигрыватель, когда они были в дефиците, изобрёл какой-то хитроумный прибор в помощь реставраторам живописи, который я по его просьбе передал М.Б. Пиотровскому.

Прошло уже 18 лет с тех пор, как его не стало.

(Опубликовано в Культурно-историческом альманахе «Фонтанка».  № 17. Санкт-Петербург, 2015. С. 60 – 67).

наверх