О художниках Михаиле Перуцком и Александре Глускине

Послевоенное голодное время. Живописный класс художника Перуцкого... Похож на поздние портреты Рембрандта. Руки старого рабочего. Однако сквозь внешнюю грубоватость угадывается артистизм, резковатый и небезопасный. Правит работы. Бумагу терзает почти до дыр, делая единое месиво из просчетов и удач, и вдруг внезапно превращает всю эту грязь в живопись, глубокую и серьезную и, по-видимому, очень автобиографическую. Приходите, берите все, что здесь есть, берите даром. Михаил Семенович существовал как-то вне времени. Весь его обиход, жизненный темп, наконец, творческая работа совершенно не связывались с внешними обстоятельствами. Влияние его было неотразимым. Боялись пропустить хоть слово. Мы были не столько его учениками, сколько духовными детьми, Глускин и Перуцкий были очень близки. Это обстоятельство сближало и учеников. Внешне Александр Михайлович Глускин, сверкающий юмором, общительный, элегантный человек - полная противоположность своему другу. Думаю, что пристрастие к элегантности возникло у него, как одна из форм жизнелюбия, а общение с нами, может быть, давало ему чувство собственного будущего долголетия. Он любил показывать нам свои работы. Они действительно нас восхищали. Это были его творческие победы, триумфы, которыми жизнь совсем не баловала. Если Перуцким управлял дух, то Глускиным – творческая воля. Перуцкий – пребывал, Глускин – стремился, одаривая нас своей неуемной энергией. Оба они сделали нас, подростков, художниками. Плутая по закоулкам еще очень молодого воображения, мы попадали в тупики, но никогда уже не могли оставить искусство.

(Опубликовано в книге Ройтенберг О.О. «Неужели кто-то вспомнил, что мы были…». Москва, 2008. С. 315).

наверх