Начало апреля…

Каждый художник так или иначе похож на свои произведения. Применительно к Петру Тимофеевичу Фомину, мне кажется такое утверждение вполне справедливым. Он не пытался выглядеть иным, нежели был в самом деле. Он был, а не казался. И в жизни, и в творчестве. Так бывает у настоящих людей. Простота и открытость, естественность и доброта, душевность и неравнодушие к происходящему вокруг, уступчивость и принципиальность. По-своему эти черты характера мастера проступали в его искусстве. Их он воспитывал в своих учениках –  как профессор и ректор Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е. Репина.

Познакомился я с Петром Тимофеевичем Фоминым без малого тридцать пять лет тому назад. Он проводил в ЛОСХе обсуждение выставки, а я выступал. И тут я впервые понял, а потом много раз убеждался, что ему было присуще редкое качество – представить себе, каково другому человеку, понять его, почувствовать его состояние. С этим я сталкивался постоянно. И во многих встречах в доме Петра Тимофеевича и Марианны Борисовны, в котором царила удивительная атмосфера доброжелательности, гостеприимства, и на выставкомах, где Петр Тимофеевич всегда старался обнаружить лучшее в показанном произведении и отстоять его, поддержав тем самым автора, и на творческих съездах в Москве среди художников из разных концов огромной страны, и на выставках в Русском музее, и в институте во время защиты дипломов. Особенно запомнились «домашние» беседы у Фомина. Говорил он не торопясь, с выразительными подробностями, основательностью и одновременно с какой-то застенчивостью. Словно прикидывая верность своих оценок происходившего. Из многих таких рассказов вырисовывались и образы его родных, прежде всего отца и матери, деревенские были, фронтовые воспоминания, размышления об искусстве (никогда не назидательные). Духовный и душевный след от таких встреч сохраняется долго. Той дело возникают в памяти детали разговора, создавая ощущение доверительности, пытливого интереса ко всему, радушия, к которому хочется прикоснуться вновь. Стремление выявить лучшее в людях – в друзьях, товарищах по работе, студентах – характернейшая черта Фомина, ни в коей мере не снижающая его принципиальности – ни в жизни, ни в искусстве. И в годы ученичества, и в годы фронтовые, и в пятидесятые, когда отстоять человека, его имя, его честь, требовало немалого мужества. Лирик по натуре, мироощущению, Фомин обостренно чувствовал и драматические стороны жизни. Это запечатлелось в созданных им образах людей, познавших войну, картинах «Вернулись», «В леса (Люди русские)», «Солдатки». Чувство Родины – глубокое, непреходящее – он прежде всего выражает в пейзажах, в том числе и отмеченных чертами историчности, таких, как «Поля убраны», «Древние холмы», в которых Земля в ее величии и бесконечности предстает подобно ниве самой истории. Фомин крепко чувствовал кровное родство с Россией. Потому так слитны в его творчестве человек и природа, прошлое и современность. Отсюда у него серьезность и честность понимания Земли людей. Художник веровал не только в свой опыт, свои размышления, но и в сделанное предшественниками. Многое роднит его с традицией русского лирического пейзажа, взлелеянной многими выдающимися представителями отечественной художественной школы. И эти «родовые черты» Фомин передавал молодым. Среди его воспитанников – многие уже известные художники, представители нашей страны и иностранцы, проникавшиеся преданной любовью к Петру Тимофеевичу. Такие, например, как удивительно талантливая китаянка Е Нань, последняя из видевших учителя в больнице. Быть может, совпадение, но ее дипломом была глубоко трагическая картина «Одиночество». Другой сюжет, страна другая, иные истоки... Как знать, не воплотилась ли в этой картине и тоска автора, утратившего своего наставника – в жизни и творчестве. Многие годы Петр Тимофеевич работал вместе с Евсеем Евсеевичем Моисеенко. В руководимой им мастерской в Институте им. Репина он продолжил эстафету педагогическую, творческую, человеческую. Здесь концентрировалось удивительное чувство братства: и студентов, и профессоров, и выпускников самых первых выпусков мастерской. Я вспоминаю многие выставки, где экспонировались произведения Фомина. То вдруг открывающий новый взгляд на знакомое место «Сквер на площади Искусств», то картина «Лен» – необозримый, с манящими далями и щемящей нотой высокого журавлиного клина, то – таинственно прекрасные пушкинские места зимою.

В замечательной когорте мастеров ленинградского, питерского пейзажа Фомин сказал свое слово. Ясное, отчетливое, поэтичное. Есть у пейзажей живописца важное свойство – сила духовного жизнеутверждения.

Творчеству Петра Тимофеевича Фомина были подвластны разные времена года. И он прекрасно передал их интонации. Но образ художника для меня более всего связан с весеннею порою, так чутко уловленной им. Тревожит воображение едва уловимая зыбь ветвей во время пробуждения. Кажется, тонкий, серебряный мелодичный перезвон слышен во влажном воздухе. Трепетная живопись, но ощутимый рисунок – ясность и волнение одновременно присутствуют в его образах. Вспоминая Петра Тимофеевича, прежде всего вижу «Начало апреля». И он сам, перед уходом своим, обращался к этой поре, сулящей надежду пробуждения. Когда встречаешь таких людей, как Петр Тимофеевич Фомин, когда вспоминаешь созданное им, надежда исчезнуть не может.

14 июля 1997 г. Санкт-Петербург.

Анатолий Дмитренко,
Заслуженный работник культуры РФ, кандидат искусствоведения,
ведущий научный сотрудник Государственного Русского музея
.

(Опубликовано в альбоме «Петр Фомин. Живопись. Воспоминания современников». Санкт-Петербург, 2002. С. 7 – 8). 

наверх