Об Олеге Чистякове

Художественная жизнь наших дней, особенно в столице, идет с большой интенсивностью, какой уже давно не ощущали ни зрители, ни художники. Никто не может сосчитать, сколько в Москве выставочных залов, никто не может обойти, даже обежать все выставки, поспеть за всеми вернисажами, творческими вечерами, встречами, лекциями, не говоря уже о других бесчисленных мероприятиях Союза художников. Невозможно даже где-то узнать обо всем, что происходит в данный момент в художественной жизни Москвы, потому что сводного источника информации нет, и возникают сильные подозрения, что кому-то «сильному» не хочется, чтобы мы его имели. Между тем ощущается большая потребность знать все, чтобы выбрать самое нужное, замедлить бешеный бег, остановиться, осмотреться и посвятить лучшую часть дорогого времени тихому, медленному общению с выставкой хорошего художника. Надо заметить, что подчас сами выставки препятствуют такому общению. Например, во время молодежных экспозиций сейчас как бы само собой подразумевается, что искусство без помощи шумной музыки, яркого оформления, культурных программ, чтения стихов и скандальной полемики не может произвести на публику достаточно сильное впечатление. В больших выставочных залах играют оркестры, поют капеллы, выступают ансамбли, а количество произведений и их пестрота не позволяют отнестись к творчеству художников сколько-нибудь внимательно.

Выставка живописи Олега Вячеславовича Чистякова — это «тихая выставка», ее надо и можно смотреть спокойно, вдумчиво и не торопясь. При этом она не из тех, которые можно посмотреть, но можно и не видеть — большой беды не будет. Живопись Чистякова, на редкость неброская, непритязательная, ничем не выдающая желания автора быть необычным, удивлять, стоит того, чтобы ее видели, прочувствовали, постояли перед ней, подумали, пережили то, что переживал художник. Сейчас довольно часты разговоры о «несуетной» живописи, с явным или скрытым выпадом в адрес молодежных выставок с их броскими, яркими, вызывающими красками, открытой плакатной условностью. Но можно понять молодежь, в нынешних условиях трудной конкуренции бьющуюся за право на внимание зрителей и тех, кто устраивает выставки. Однако такую же борьбу ведут и те, кто неприязненно косится на молодежь, — в ход идут и эффектная красивость композиции и мазка, и заманчивые названия картин, и намеки на некие глубины мысли, доступные лишь посвященным, и поза радетелей незапятнанной чистоты патриархальной старины. Живопись Олега Чистякова поразительно для наших дней свободна от каких бы то ни было проявлений суеты, групповых притязаний, борьбы за зрителя. В ней только два постоянных собеседника — природа и художник, открытые друг другу. Этот разговор, не нарушаемый вторжением диссонансов, вместе с тем никогда не отзывается сладкозвучной идиллией, на какую многие сейчас так падки, — для этого искусство Олега Чистякова слишком искреннее, слишком прямодушное, я бы сказал, даже простодушное, если бы это любимое Пушкиным слово не приобрело в наш век всяческих изощренностей странного оттенка — «не от мира сего». Но живопись Чистякова — от этого мира, от нашего времени, от реальной земли, от живой природы и от действительных, ничем не прикрашен¬ных городов, городков, сел, улочек и задворок. Примечательно и даже необычно, что ничем не подчеркнуты ни красота, ни некрасивость этих вполне обычных видов, — пожалуй, скажут, что «нет концепции». Концепция все же есть: поэзия реальности, а от этой поэзии мы больше всего отвыкли.

Я вовсе не считаю, что всякое восторженное изображение — обязательно «приукрашивание», как не считаю, что всякое изображение некрасивого обязательно «очернительство». Но Олег Чистяков как-то обходится без красивостей и некрасивостей, хотя изображает он, в общем, то же, что и всякий художник, никогда не отыскивая чего-то небывалого, невиданного. И едет он туда, куда направлялись уже многие, — в Суздаль и Бухару, в Каргополь и Тбилиси, в Эчмиадзин и Переславль-Залесский, и пишет вроде бы уже знакомые места. Если есть во всем этом что-то необычное, то это полное доверие своему глазу и своему ощущению. Олег Чистяков — художник московской школы, несущий зрителям ее традиционные качества, — скромную, внимательную к естественной красоте природы и старинной русской архитектуры наблюдательность и неброскую живописность, чуткую к тонким оттенкам света и цвета. Правда, теперь принято говорить о московской школе с неким надрывом и нажимом, в повышенном тоне, да и в картинах чувствуется этот повышенный тон; всюду скрытый намек, всюду символический подтекст, всюду декоративность, стилизация, ритмические повторы — словом, не от Сергея Герасимова или от Николая Крымова эта любовь к эффектам стиля «югенд». Впрочем, дело каждого любить Саврасова или Рериха, Константина Коровина или Ходлера, Левитана или Богаевского, а что здесь московское, решают не авторские декларации. Но живопись Олега Чистякова, во всяком случае, очень московская, он и сам москвич без деклараций, москвич всем своим существом.

Биография Олега Вячеславовича несложна и умещается в несколько строк. Он родился в Москве 18 марта 1922 года. Искусству начал учиться, будучи школьником (как памятны старым москвичам выставки юных талантов тех лет!); это было в 1938 году в детской студии ВЦСПС, где занятия вела Евгения Емельяновна Рожкова. В 1940 году он  уже поступил в Художественное училище памяти 1905 года, среди педагогов которого выделяет Льва Ильича Аронова. В военные годы Олег Чистяков работал на заводе, а в 1943-м поступил в Московский художественный институт, который при нем стал «суриковским». Педагоги были тогда серьезные — Борис Леонидович Заказнов, Василий Васильевич Почиталов, Сергей Васильевич Герасимов, Вера Васильевна Фаворская. Работящий, серьезно относящийся к искусству студент не вошел, правда, в первые ряды тогдашних будущих корифеев да и потом никогда не стремился блистать. Но Сергей Герасимов хвалил его за тонкое чувство цвета, товарищи ценили за скромность и упорство. В 1950 году был окончен институт, и через два года Олег Чистяков стал преподавать в Текстильном институте, который благодаря А.В. Куприну и А.А. Федорову-Давыдову приобрел славу одного из лучших центров воспитания живописцев и впоследствии старательно ее поддерживал. Преподавание там длилось больше тридцати лет, У Чистякова занимались многие известные мастера текстиля, гобелена, моделирования: Людмила Голуб, Альбина Воронкова, Валентина Платонова, Вячеслав Зайцев. С 1964 года он был доцентом, а в 1982 году полностью отдался живописи, которая и сейчас составляет главный смысл его жизни. Другие стороны его биографии тоже все связаны с живописью. Это поездки в близкие места — Тарусу, Боровск, Вербилки, иногда подальше — в Карелию, на Валдай, в Старую Ладогу, в Крым, Закавказье, Среднюю Азию. Характерно, что все его пейзажи напрочь лишены экзотики. На дувалы Бухары или на живописные закоулки старого Тбилиси Чистяков смотрит с той же спокойной и внимательной выдержкой, что на сараи Тарусы и Переславля-Залесского; мож¬но подумать, что он десятки лет прожил возле Чор-Минора или Рипсиме, успев привыкнуть к их необычным, поразительным силуэтам, как к родным берегам Яузы или стенам старого Арбата. Вероятно, это качество сыграло свою роль в том, что искусство Олега Чистякова осталось до сих пор почти что незамеченным. Отдельные картины, регулярно попадавшие на большие выставки, не привлекали внимания, терялись среди более крупных, ярких и притязающих на внимание полотен. О соперничестве с «грандами» живописи Чистяков вовсе не помышлял.

Первая небольшая персональная выставка Олега Чистякова будет, я не сомневаюсь, замечена и отмечена. Во-первых, картины будут в своем собственном окружении лучше увидены, лучше поняты и оценены. Во-вторых, каждый честный, скромный труженик на ниве искусства в свое время бывает (во всяком случае должен быть) отмечен и поощрен. Чистяков — несомненно честный и скромный труженик, но дело еще в том, что эти человеческие качества являются также качествами таланта и основными чертами творческого метода. Цельность живописного произведения может идти от общего замысла, в котором воображение намечает основные пункты, а опытная рука соединяет их более или менее условными привычными способами. Живопись Чистякова не знает таких способов, художник видит цельность своего полотна в общем и в деталях, в тончайших оттенках тона, в контрастах и нюансах. Есть многочисленные способы лепить объем рисунком, мазком, цветовым контрастом, моделирующими тенями. Чистяков не прибегает ни к одному из них, он смотрит, как распределяются свет и тень и выражающие их цветовые нюансы на каждой поверхности, которая имеет к тому же собственный цвет и собственную фактуру. Такой метод требует большого, постоянного напряжения художнического зрения, большой выдержки и большой воли, не позволяющей упрощать поставленную себе задачу. При этом живописное произведение не имеет заранее намеченной композиционной схемы, «остова», его роль выполняют, конечно, изобразительные вертикали и горизонтали — деревья, колокольни, крыши, но основным носителем единства всего холста является воздушная, насыщенная светом среда, дышащая, подвижная, не имеющая границ.

Живописный метод Олега Чистякова, разумеется, восходит к импрессионизму, но его уроки пропущены через опыт русского и советского пейзажа Союза русских художников и школы Сергея Герасимова. Сильнее выражено общее представление о стране, о земле, соответственно важнее становится выражение материальности, предметности мира связи предметного мира и среды. Эти заботы о единстве картины, о единстве материального окружения человека (с контрастами рыхлой земли или снега, плотного камня и сквозной зелени), о единстве воздушной и световой среды (со всеми нюансами погоды, времени года и суток), о единстве все собирающего вместе живописного тона (с акцентами небесной синевы, травы и деревьев, стен и куполов) целиком поглощают внимание художника. Поэтому в пейзаже есть одухотворенное чувством воздушное пространство, есть купающиеся в свете и воздухе земля и дома, деревья и вода, но отсутствуют обычные качества «картинности»,  декоративности, эффектности, приманчивости, которые достаточно традиционны сами по себе и тому же подстегиваются стремлением к выставочному успеху и соперничеством направлений, ocnaривающих друг у друга симпатии публики и руководителей художественной жизни. Поэзия пейзажей Олега Чистякова в его ощущение жизни, природы, ее изменчивости, дыхания, постоянного внутреннего движения, бесконечно варьирующихся цветовых гармоний, нежных и легких оттенков. Это дает разнообразие тональностей — густой, знойной, медовой в крымских видах, свежей и прозрачной, с налетом тонкой голубизны в пейзажах русского Севера, изысканно-тусклой всегда подернутой пыльной дымкой в картинах Средней Азии. Есть некоторые пейзажи более картинные, но нечасто и не по специальному умыслу. В целом полотна Олега Чистякова больше похожи на несколько увеличенные натурные этюды, что подкрепляется отсутствием интереса к подчеркиванию структуры, к красиво и умело положенному мазку, к специальным эффектам. Ничего, кроме Правды в диалоге с Искусством.

Что сформировало такой характер? Внутреннее упорство при внешней мягкости? Всерьез принятые институтские уроки, укоренившиеся навсегда и оттеснившие другие, более заманчивые возможности? Длительная педагогическая практика, оторвавшая художника от выставочной суеты? Вероятно, все это сказалось, но надо полагать, что важнее был инстинкт, направлявший на путь труднейших поисков беспримесной художественной истины. Отсюда идет странное сочетание наивности и умудренности, непонятное, когда видишь одну картину, и поражающее, когда встречаешься со всем рядом пейзажей.

Олег Чистяков — пейзажист, свою единственную тематическую картину он писал как дипломную работу, но исполнил довольно много натюрмортов. Они красивы, более искусно и тщательно написаны, они лучше выглядят среди своих выставочных собратьев, но потому же в них не ощущается той удивительной требовательности к себе и той борьбы с морем живописных трудностей, которые и создают уникальность пейзажа. Лучшие среди натюрмортов те, в которых больше интерьерного пространства и воздуха, хотя сами интерьерные сцены у художника редки. Нечасты и портреты, хотя такая перспектива у Чистякова безусловно была, и некоторые головы женщин и детей обнаруживают тонкость чувства и сердечность художника. Как знать, сложись жизнь Олега Чистякова иначе, он мог бы стать позаметнее, написать и картины, и портреты, и композиционные пейзажи; но боюсь, что при большой удачливости мы лишились бы того чистейшего источника художественной правды, который представляют его пейзажи, похожие на большие этюды.

А.М. Кантор

(Опубликовано в каталоге выставки «Олег Чистяков. Живопись. Графика». Москва, 1989).

наверх