Н.Т. Сорокина «Художник и время. Воспоминания о Викторе Апфельбауме»

Мое знакомство с Витей Апфельбаумом состоялось в 1939 году в Козах, где в это время проходили художественную практику студенты Суриковского института. Практикой руководил А.А. Осмеркин. Я стала ходить на Шарикову дачу (бывшую дачу Р.Р. Фалька, где у него была собака Шарик). Фальк там жил еще до своего переезда с сыном Валериком во Францию в 1927 году. Вернулись они из-за границы в 1938 году. В 1939 году на Шариковой даче размещалась профессура института. Приехал писать и Валерик Фальк, тоже талантливый художник, друживший с Виктором Апфельбаумом.


А.А. Осмеркин ходил из Нижних Коз в Верхние в сопровождении Виктора и рыжего Толи Никича. Пописав часа четыре, они заходили ко мне выпить кофе, вина или чаю.

Среди студентов Осмёркин отличал Виктора, с которым был в обращении более близок и нежен, но ему нравилось и позерство Никича. Это объяснялось, по-видимому, тем, что и у самого Осмёркина было в крови позерство. В разговоре Виктор больше молчал, потом вставлял фразу, парирующую Никичу.

На Шариковой даче Виктор часто вечерами играл в темной комнате, а мы сидели у белой стены и слушали. Играл он превосходно.

Осмёркин говорил, что надо выбрать несколько красок, которыми собираешься писать. Виктор выбирал 5-6 красок, делал из них массу сочетаний и достигал гармонии. Никич же писал всеми красками - ярко, за что и ругал его Осмёркин.


Я не помню, чтобы Виктор приходил на дачу Волошина или ко мне один. Он всегда приходил с Осмёркиным, приходили смотреть живопись.


Помню, в начале войны я однажды шла по летней Москве. Вдруг меня схватил в объятия появившийся внезапно Виктор. Он был совершенно «перевернутый». Мы пошли вместе с ним к Е.С. Потехиной (первой жене Фалька, матери Валерика), и он рассказал нам, что от института их послали копать окопы под Москвой, не обеспечив лопатами (их было очень мало). Вдруг обнаружили, что начальства нет, они окружены, выстрелы приближаются.


Кто пошел в Москву по дороге, те пропали. А они взяли направление на Москву по солнцу. Бежали через лес. Отмахали 70 км, а кругом стрельба. Бежали группой в двенадцать человек, обегали деревни, не ели и не пили. Добежали до заставы и залегли полежать, осмотреться, проверить, нет ли немцев. Застава была в районе Сокола, все было тихо. Пошли. Застава уже никем не охранялась, на ней было пусто, и они вошли в Москву.

Позднее на Дзержинскую площадь был сброшен десант, так что можно считать, что немцы были в Москве.

Как-то после окончания войны ко мне пришел Виктор. Он был другой - взрослый и грустный.

Позднее Виктор жаловался, что его не берут на выставки. Елизавета Сергеевна Потехина преподавала заочникам, куда она устроила и меня. Я позвала преподавать Виктора, но он сказал, что эта работа не для него[1].

Как-то Витя позвонил и сообщил с радостью, что у него взяли городской пейзаж за 700 рублей.

На выставках работы Виктора отличались от других добротностью, плотностью письма. Институтские его работы мне нравились больше, чем более поздние. Он же хотел выставляться, поэтому делал вещи добротно, как того требовал соцреализм.

Я «проскочила» тяжелое время, а Витя развился раньше и прямо попал в него. В силу этого, очевидно, Виктор не проникся и восточной культурой, прожив в Самарканде три года[2]. Мне он сказал: «Самарканд?.. Это было очень тяжело». Было у него много тяжелого и в другие годы.

Были времена очень трудного заработка живописью: не давали заказов, не принимали работы, подолгу не выплачивали деньги, и его угнетал страх, что после вынужденной работы над портретами «сухой кистью» он не сможет писать. Особенно тяжелы были 50-е годы. Догадывался он и о диагнозе своей последней тяжелой болезни.

Некоторые рисунки у Виктора очень живые, но на них никто из отбиравших и принимавших работы на выставки никогда не обращал внимания. Отбирали, как правило, работы завершенные, законченные, чаще более скучные.

В бытность в институте Осмёркин, у которого поначалу учился Виктор, не придавал значения композиции рисунка, по-видимому, потому, что сам не рисовал.

Вот Фальк рисовал ежедневно с 9 до 11 и с 11 до 13 часов писал, а после 13 - принадлежал людям.

В период учения в институте не преподавалось и параллельных техник, и рисунка пейзажа. Позднее преподавал рисунок Лейзеров (КГБэшник). Заданий на иллюстрирование произведений, как правило, не давалось. Тематика Дон-Кихота в моих работах вызывала у педагогов агрессивное отношение.

Когда я училась у Чекмазова, нас и писать никто не учил. Копировать тоже не учили, не хотели себе растить соперников.

[1] Виктор не признавал никакой другой работы, кроме живописи, в том числе и преподавательской. Правда, у него в жизни было несколько учеников, которых он успешно подготовил в институт. На предложения заняться другой деятельностью он отвечал: «Я ничего другого не умею». Лишенный возможности писать, он становился мрачным и черным, на него было больно смотреть.

[2] Такое утверждение неправомерно. Виктору очень нравился Самарканд и вообще Азия. Он мечтал там еще побывать: пожить и пописать, но не пришлось. К сожалению, вторичный призыв в армию помешал ему закончить картину «Колхозный базар», которую он писал с большим удовольствием.

Н.Т. СОРОКИНА  Москва, ноябрь 1987

(Опубликовано в альбоме «Виктор Апфельбаум. Художник московской школы». Составление Е.А. Шиловская. Москва. Проун. 1997. С. 87-90).

наверх