Памяти С.М. Романовича

Среди дорогих мне воспоминаний с особенным чувством я обращаюсь к волнующим и нежным впечатлениям, которые имели глубокое влияние на мою душу. Каким волшебным светом ей предстояло озариться на пороге юности.

Мягкий зимний вечер. Я иду со стариком-отцом (художником Константином Клавдиановичем Зефировым. – Н.Р.) по нашему переулку. Миновав Калужскую площадь, входим на тихую Донскую улицу. За небольшим палисадником утонул в снегу низенький дом, сквозь задернутые окна виден свет. Как-то нараспев, очень проникновенно отец говорит: «Здесь живет художник»...

Пробираемся сквозь анфиладу темных коридоров и попадаем, наконец, в удивительный мир, где радушные хозяева встречают гостя. На пороге Мария Александровна – сама веселость, Сергей Ми-хайлович – сама приветливость и доброжелательность.  

Убогое тесное жилище, откровенная бедность, но какая пленительная роскошь! Дюймовочка Андерсена замерла бы от восторга: в крошечных дымчатых флакончиках грациозные засохшие былинки, камешки и ракушки нежнейших цветов, прелестные осколки древней керамики и чудесные старинные игрушки в колыбельках из ваты!

Перед монументальным мольбертом кресло из тростника под ветхой парчой бледной лазури.

На гвозде чуть косо висит картина – тюльпаны на синем фоне.

Вещь покорила меня мгновенно. Очарование живописи словами не передашь, но помню, она рождала ощущение счастья, свободы, гармонии. Какое блаженство – пение красок, и какое откровение! Глядя на эти тюльпаны, я невольно сравнил эту живопись с тем, что делал отец, вероятно, потому, что здесь пленяло еще врожденное изящество и радость импровизации.

Да, все в этом доме было удивительным и притягательным...

Молодежь, скромная, чистая и преданная, очень тянулась к этому очагу, и Мария Александровна щедро и бескорыстно с увлечением просвещала ее. Здесь я увидел и пережил через репродукции Ван Гога и Утрилло, античную живопись, кстати, и в замечательных копиях, сделанных самой Марией Александровной. Помню также, что иногда Мария Александровна разворачивала холсты Сергея Михайловича и священнодействовала, показывая их, чего в то время я вовсе не был достоин, но все же чувствовал и покорялся восторженностью и красотой душевного состояния Марии Александровны, ее всегда безоглядной преданности тому, что делал и думал Сергей Михайлович, наполненностью и увлеченностью его взглядами; она горела любовью к нему и счастьем духовной с ним близости.

Мария Александровна всегда вся в пламени энтузиазма. Пестовала она нас всех, не щадя себя, с открытой душой, не делая разницы между нами, своим сыном Сашей, дочерью Сергея Михайловича Наташей. Сергею Михайловичу и Марии Александровне обязан я тем, что впервые увидел восхитительную живопись Р.А. Флоренской у Е.М. Беляковой, прекрасные работы Л.П. Хромовой у Павловских, тонкие, высокоценимые Сергеем Михайловичем вещи В.Е. Пестель у ее дочери Софьи Евгеньевны, где в тот вечер был и Л.Ф. Жегин.

Однажды, придя на Донскую, где стал бывать довольно часто, я встретил там П.В. Митурича, и Сергей Михайлович ободрял меня принять участие в общем разговоре. Я был переполнен впечатлениями от итальянских фильмов, появившихся тогда и очень меня волновавших. Помню, что Петр Васильевич сразу же отнесся к моим восторгам довольно едко, и я смутился, но Сергей Михайлович очень великодушно пришел мне на помощь и вывел меня из неловкого положения.

Великодушие и обаяние Сергея Михайловича было особенным. Он был доступен и прям, независим и доброжелателен, деликатен и неподкупен, дух его парил высоко, очень высоко, и это рождало дистанцию, но не унижало, напротив звало к лучшему. <...> Улыбка, и такая склонность к веселию!

В день памяти отца, год или два спустя после его смерти, Сергей Михайлович и Мария Александровна были у нас дома. Увидев у меня на стене большую репродукцию Пикассо, Сергей Михайлович, как мне показалось, испытал некоторое стеснение. Я в ту пору был достаточно пропитан «ходячим пижонством», и образ этой девушки казался мне воплощением соблазнов богемы. Мне интересно было узнать мнение Сергея Михайловича об этой работе. Он, явно желая пощадить меня, все же со всей определенностью и прямотой очень убедительно развенчал ее, деликатно заметив, что это только его мнение, оставляя другим право иметь собственное, но, считая, что это творение было инородным телом, среди того, чем жил его покойный друг.

<...> Прохладным весенним днем вдоль ограды стадиона «Динамо» идет Сергей Михайлович в черном пальто, с непокрытой головой. Увидев издалека, я невольно залюбовался его величественной фигурой, дышащей вольностью, отрешенностью от житейского. Ветерок играет в прядях седых волос. Мне внезапно пришло в голову, что я вижу идущего Гёте.

<...> Когда мне случалось бывать у них, я стеснялся занимать время Сергея Михайловича вопросами и разговорами, но Мария Александровна обязательно находила момент, чтобы побудить Сергея Михайловича рассказать что-нибудь о Ларионове и художественной жизни тех лет. Это надо было слышать! Прелесть этих рассказов непередаваема, как непередаваемо и очарование самой атмосферы, которую они рождали, и здесь же на стене несколько холстов Михаила Федоровича – дивный пивной натюрморт, захватывающая по тончайшим переливам цвета индюшка, турецкая сцена и несколько поздних маленьких живописей, присланных  Ларионовым из Парижа в подарок Сергею Михайловичу на память об их дружбе вместе с нежными письмами... В один из визитов, уже в Черемушках, когда я был с моим другом, Сергей Михайлович неожиданно сам показал нам несколько своих последних работ: Гоголь в окружении своих персонажей и Крылов среди героев своих басен. Говорил очень по-товарищески, как с равными. Это глубоко запало нам в душу. Мы были тронуты и очень довольны. И все же эти чувства были окрашены давним сожалением. Сергей Михайлович был глуховат, и то, что роилось в моих мыслях, трудно было ему передать.

Влияние на меня всего того, что я слышал от Сергея Михайловича, было огромным и плодотворным. Я всегда чувствовал, что в том, что он говорит –  свободно дышать, что это справедливо, глубоко, естественно и окрашено внутренним сиянием. Его взгляды на искусство проникали в тебя так же органично, как луч солнца, и я откликался на них так же непосредственно, как на красоту природы. 

Мама и я бесконечно благодарны Сергею Михайловичу и Марии Александровне за неоценимую помощь и хлопоты по устройству посмертной выставки отца. Эта мучительная эпопея могла бы кончиться ничем, если бы не самоотверженная энергия Марии Александровны – еженедельно десятки звонков, переговоров, поездок. Сергей Михайлович несколько дней занимался отбором работ, которые затем были представлены устроителям выставки, обращался к художникам, которые могли иметь влияние на ход  дела, написал прекрасные воспоминания об отце, которые прочитал на вечере памяти. Эти воспоминания – лучшее из того, что было написано до этого и впоследствии о личности и творчестве К.К. Зефирова.

После того как выставка была открыта, Сергей Михайлович, Мария Александровна и группа друзей – молодых художников – приехали к нам на Б. Полянку. Настроение было приподнятое и торжественное. Говорил Сергей Михайлович. Он был одушевлен и прекрасен. Все благоговейно слушали и были во власти глубины его мысли, его духа. <...>  

 

Отец  мой нежно любил Сергея Михайловича, глубоко уважал, дорожил его дружбой, и когда был уже парализован и окончательно слег, то, видя входящего к нему Сергея Михайловича, всегда весь светлел и радостно, с широко открытыми глазами, с трудом ворочая языком, говорил – «люблю, люблю!»

1970
Машинопись

(Опубликовано по изданию «С.М. Романович. О прекраснейшем из искусств». Москва, 2011. С. 390-393).

наверх