Об Ирине Витман

«Пишу то, что в окошко вижу»
Ирина Витман

Каждый человек несет в себе Храм своей души. Храм художника наполнен его произведениями, по которым можно понять и почувствовать мир автора. Убранство Храма Ирины Ивановны Витман – чистотa, доброта и искренность. Настоящая живопись получается отнюдь не в благостной и сытой атмосфере. Боль и страдания очищают душу, а очищаясь, душа несет поток повышенной эмоциональности, способствующий удаче. На долю поколения художницы выпало немало испытаний. И она стойко, достойно и смиренно продолжает свой путь.

«Меня не считают русским художником. Мать француженка, отец латыш, фамилия моя немецкая, но похожа на еврейскую. Я не в обиде. Всю жизнь писала, как хотела и жила на средства, вырученные от картин. И сейчас мне на дорогие конфеты хватает. Мне попалась записка посетителей групповой выставки 1970 года, оставивших свои впечатления в книге отзывов: «Особенно нам понравились работы молодого Витман». Вот так меня воспринимают. Пишу то, что меня затрагивает, что в окошко вижу».

Окошко для Ирины Витман – это непривычный взгляд на привычные для всех события, вещи, взаимоотношения. И детали картины непроизвольно, за счет своей живописной пластики, поднимаются до уровня обобщения. Здесь и происходит таинство живописи, когда смотришь на произведение художника и забываешь, как написаны предметы, люди, пейзаж. Начинаешь переживать испытанные автором чувства. Понимаешь, что поразило художника и подвигло взяться за кисть. Ее форма не терпит случайностей. Художник доверяет своему сердцу, являясь исполнителем его воли.

«Я родилась на Таганке. Когда мне было 9 лет, мы уехали в Париж и там я «понюхала» искусство. Оно мне понравилось. Ходила в школу. Бабушка моя, Жозефина Бажо, в свое время училась в Академии художеств в Мюнхене. Каждое воскресенье она водила меня в музеи и на выставки. Это были 1925 – 1928 годы. В искусстве преобладал постимпрессионизм, авангард-футуризм, абстракция. Бабушка никого не осуждала. Она ничего не говорила – просто смотри и все! Знакомила меня с миром искусства. И многое в сердце западало. Другая бабушка по вечерам рассказывала мне о наших французских предках, начиная с XVII века. Я узнала, что до французской революции мои прадеды занимали при дворе высокие чины. Чтобы избежать гильотины, они эмигрировали. Часть из них оказалась в России. Когда вернулась в Москву, опять семилетка, художественный техникум. Франция ушла.

Каждое искусство – это автопортрет художника. Человек, хочет он или не хочет, душу выкладывает. Автор должен быть откровенен перед своим холстом. Только тогда он будет иметь свое лицо, свой почерк. Бывает так, что увидишь в жизни что-то неожиданное, рот откроешь и хочется писать с натуры. И пишешь. Что-то конечно, добавляешь, что-то отпадает. Или репродукция старых мастеров позовет к холсту. И это не подражание. Мы знаем и Гойю, и Рафаэля, и Брейгеля, и Кандинского. Мы все знакомы. Они в нас капнули. Мы работаем не на пустом месте. И обязательно найдутся люди со схожими душевными качествами. И им понравятся работы. Когда у меня была выставка, ко мне подходили люди, душевно разговаривали. Как родные. Они понимали мое творчество.

А бывает – вспоминаешь что-то. До войны я была в Белоруссии. Мы плыли через озеро. Был красивый мальчик Мне было 14 лет. Ему столько же. На фоне этого озера – его красивое лицо, большие глаза и черные брови. Приехала с путешествия на лодке и написала его портрет. Я положила его в диван и забыла. Этот, мальчик в первый день войны ушел в партизаны и воевал. Тогда ему уже было 16 лет. Его звали Федя Кулеш. Немцы за его голову обещали большие деньги. Его отца из-за него повесили у сельсовета на глазах у всей деревни. Мать скрывалась у соседей. И когда ей сказали, что идут немцы и надо бежать, она с перепугу схватила на столе горячие блины, прижала к груди и убежала к партизанам. Потом говорила, что у нее душа горела. А распахивает пальто – блины падают. Это так смешно было. Этого парня никак не могли поймать. Но когда в конце войны немцы прочесывали лес, его убили. После войны она приехала к нам и спросила: «Нет ли у Ирочки портрета моего сына? Федя, уходя в партизаны, уничтожил все свои фотографии. Она его писала». Мы в диване нашли портрет. Когда она его увидела – зарыдала.

Я до сих пор пишу картину, посвященную Феде Кулешу. Трудно сделать достойный холст о такой трагической судьбе».

Есть у живописца картина «Старик с козочкой». Взгляд старика, держащего на руках козочку, полон любви. Любви ко всему, к чему касается взгляд человека, таящего в роднике своей души смирение и доброту. Это произведение является для художника Ирины Витман творческим автопортретом, можно сказать, визитной карточкой. Радость и трагедия не могли не повлиять на жизнь и творчество живописца.

«Самым счастливым днем моей жизни считаю поступление после художественного-полиграфического техникума в ленинградскую Академию художеств на монументальное отделение по рекомендации Савинова и Бродского. Там преподавали Билибин, Орешников, Осмеркин.

Мы уехали на практику в Крым. Вдруг по радио Молотов объявил о начале войны. Я получаю письмо о том, что мамы уже нет. Тут же поехала в Москву в товарном поезде. Но у меня была ленинградская прописка. Меня в Москву не пустили. Я пережила все страшное время блокады. Но почему-то у меня всегда было хорошее настроение. Я знала, что не умру. Я работала пожарником. Дежурили на куполе Академии в это страшное холодное, голодное время. Однажды меня забыли сменить, и я провела на крыше восемь часов. А снизу из теплого помещения директор меня спрашивал: «Товарищ Витман, где горит? В каком районе?» У нас был внутренний двор, который назывался «циркуль», и туда складывали умерших. Раз в неделю приезжал солдат на лошади, чтоб увезти полные сани покойников. Все равно я была уверена что не попаду в «циркуль». Однажды мой друг приехал раненный с фронта. На пожаре у него обгорело лицо. Он лежал в Ленинграде в госпитале и боялся мне звонить. Когда их стали эвакуированы вдруг позвонил. Я побежала. Ну, как побежала, я дистрофик. Быстро, как могла, шла. Когда немец налетал, всех загоняли вниз. Меня это не касалось. Я как-то уходила. Только оборачивалась и видела, как дом, в который меня старались загнать, тихо, медленно садится вниз. Оглядываюсь – еще дом садится. И все же я опоздала.

Академию художеств эвакуировали в День Красной армии. Немец знал об этом и постоянно бомбил. Мы ехали через Онежское озеро. Наша машина виляла между воронок, в которые исчезали танки, машины, люди. У меня была ангина. Все студентки в грузовике, а я в кабине. Я все время говорю: «Прости солдат, но мне нечем тебя отблагодарить». 

Всю дорогу от Жихаревки до Самарканда мы оставляли умирающих дистрофиков.

И только в Самарканде тепло, светло. И живопись другая. Я два года там писала.

Мне приходит письмо – треугольничек военный. Это от моей мамы. Я не знала, что она жива. Полгода она провела в лагере после ареста. Я не знала, что от радости плачут. После войны я не могла поехать снова в Ленинград. И попала в Москву. Сначала пришла к Дейнеке. После тифа я стриженая, с собой маленькие этюды на картонках. Какие там в Самарканде холсты! И Дейнека не взял меня в мастерскую. Я иду с картонками, плачу. А на встречу идет А.А. Осмеркин. Я говорю: «Александр Александрович, возьмите меня к себе.» – «Пожалуйста, душенька. Подавайте заявление.»

Четыре года я училась на монументальном отделении в Ленинграде. И это был хороший опыт. После войны участвовала на первой выставке. Это очень важно было. В колхозе я написала полную женщину с овечкой на руках на солнце, и этот холст вошел в экспозицию этой выставки. Фальк спрашивает: «Какая ваша картина?» – «Женщина с овечками.» – «Я очень боялся, что вашей окажется соседняя картина. У вас есть композиционное решение. Картина написана большими массами.» Потом я пришла к Фальку в мастерскую. Он показывал свои работы. Его уже не покупали, не кормили, признали формалистом. Он очень обижался. По воскресеньям он принимал гостей.

В институте мы писали обнаженную натуру, и вдруг А.А. Осмеркин и староста нашей группы Леша Жаров за моей спиной разговаривают. Говорят, что им нравится моя работа. Она похожа на картины Ван Донгена. Осмеркин был очень обаятельный человек: самый красивый, хорошо воспитанный, умный. Пушкина нам читал наизусть. Мог весь урок читать этого поэта. У нас с ним была взаимная симпатия. Мы с ним долго общались. Он жил в том же доме и на той же лестничной площадке, что и мы.

Эскизы к диплому нравились С. Герасимову. Он одобрил мой эскиз. И по нему я писала диплом. В 1948 году я окончила институт и в этом же году была принята в Союз художников».

Много пришлось видеть в жизни лжи, грязи, трагедий. Может быть поэтому одной из самых любимых тем для художника стала тема бани. Тема очищения.

«Я всегда любила ходить в баню. После скучных академических натурщиц я видела там обнаженных «пенорожденных» мадонн. Такие они живые теплые, красивые, молодые, пожилые – все разные. Однажды я пришла с этюдником, одела белый халат на обнаженное тело и начала писать. В бане жарко-жарко и писать надо быстро. Мокрая от пота и волнения, я писала на картонке, которая тут же становилась влажной. Все этюды, что у меня есть, сделаны с натуры в бане. Женщины не возражали, что я их пишу, но не позировали. А большие холсты сделаны по этюдам. А сейчас я пишу купальщиц».

Картины на тему бани ей всегда удавались. Художника больше всего забавляли распаренные красивые тела, окутанные паром. Сама картина происходящего выходила за край реальности. Еще одно ценное качество мастера в этих полотнах – убедительность. Она не обращает внимание на детали – важно передать ощущение происходящего. И в многочисленных вариантах живописец пытается разобраться, что же на самом деле влечет ее в атмосфере таинства этого процесса. Это качество присутствует так же в серии работ по Самарканду. До сих пор эти небольшие по размеру пейзажи манят своей свежестью, солнечностью красок, в которых проступает иногда драматизм времени. Эта концентрация эмоций на небольшом формате завораживает. Сам художник дорожит этюдами и не может с ними до сих пор расстаться.

«Я люблю старые холсты, потому что на чистых холстах нечему сопротивляться, не с кем разговаривать. Он пустой. Но я пишу не продолжение используемого старого холста, а что-то другое.

Натюрморты специально не ставлю. Они всегда попадаются на глаза. И я их пишу».

Художник не может объяснить, как появляется замысел. Почему именно это впечатление из многих других пережитых в жизни проникает в сердце. Одна из последних картин «Купание белого коня» актуальна, символична и созвучна процессам, происходящим в стране, где живет и работает удивительный русский человек, вобравший в себе духовные оттенки разных культур.

Ирина Ивановна Витман, ее бабушка, мама, которая занималась у Машкова, дочь Марина Соколова, внучка Катя Левенталь – это несколько поколений художников, впитавших художественный опыт целого столетия. И этот опыт продолжается.

После смерти мужа, Алексея Соколова, прекрасного художника, в ее мастерской до позднего вечера горит свет. Этот годами сложившийся ритм жизни не смогла нарушить даже смерть близкого человека. Только картины стали на какое-то время заметно контрастнее и драматичнее. И только совсем. недавно, придя к ней в мастерскую, я увидел в новом натюрморте радость красок и самоотверженный труд мастера-живописца. «За верность и достоинство в искусстве» – таким орденом хотелось бы наградить художника Ирину Витман, если бы он существовал.

Художник
Лауреат премии В. Попкова
редактор газеты «Мир живописи»
Ю. Попков
14.04.05

(Опубликовано в альбоме «Ирина Витман». Москва, 2005).

наверх