О Виталии Тюленеве

Из окон моей мастерской на Песочной набережной видно окно мастерской В. И. Тюленева по Вяземскому переулку. На протяжении многих лет мы были как бы соседями, во всяком случае - визуально. И подчас, собираясь домой, зимним темным вечером, я говорю себе: «Все... пора кончать... пора домой».

Но почти всегда смотрю в окно на мастерскую Тюленева: «А он-то еще работает!» Приглушенный шторами, горит свет. Мою кисти, бросаю «прощальный» взгляд на холст. Про себя – гримаса по поводу своего деяния. Одеваюсь, выхожу и иду по набережной. И опять бросаю взгляд на одиноко светящееся окно мастерской «Тюли».

Приходится удивляться такой работоспособности. Я бы даже сказал – одержимости и ответственности перед своим «Я». Талант, Божий дар, плюс труд и еще раз труд. Увлеченность своим делом, желание донести «свое сокровенное», плод своих размышлений до разума и чувств другого человека определяло суть художника В. И. Тюленева.

Виталий Иванович был, так сказать, проблемным художником. Поэтому появление его картин на выставках всегда привлекало особое внимание. При всех качествах «сильной личности» он был раним, но верил в свою истину и свое право говорить об этом и выражать в живописи это, как он считал нужным. В нем была поразительная вера в свою правду. Тревога сердца была ему путеводной звездою.

С Виталием меня во многом сближала любовь к путешествиям. Любовь к природе, к охоте. Однажды я пригласил его в свое «заповедное угодье на Псковщине». Чудесная река Уща, поросшая камышом, таинственно петляет среди холмов, покрытых лесом. Места почти безлюдные: редкие деревушки, заброшенные дома. В прошлом весьма обжитые места выжгла война. Здесь два раза проходил фронт, и это были настоящее партизанские края.

Был конец октября. Красота неописуемая. На байдарке, обследуя заводи и протоки, мы охотились на уток, и довольно успешно. Местами речка подходила к сухим бережкам, и было удивительное изобилие рыжиков, «хоть косой коси». Мы их и жарили, и парили, и заготавливали: хотелось дома похвастаться. Вечером у костра мы пытались в крышке от котелка их уварить, чтобы упаковать в несколько банок, найденных у деревень. До полуночи мы занимались грибами и не заметили, как резко похолодало. Залегли в спальные мешки по обе стороны от костра и, утомленные, уснули.

Настает утро, светает, холодно. Думаю: «Как там Виталий?» Что-то не слышно, чтобы он ворочался, да и костер угас. Высунулся я из спального мешка и обмер... Все: трава, не опавшие еще листья, ветви кустов – покрыто инеем. Все не просто бело, а хрустально, сказочно. Лишь черное пятно вчерашнего костра являлось чем-то реальным. Там, где вчера в спальном мешке лежал художник Тюленев, было пусто. Я разжег костер, вскипятил чайник. Сижу, думаю: «Куда же он делся?».

Через некоторое время появляется Виталий, держа в обеих руках по несколько акварельных этюдов. Он замерз, его трясло, но беспокоился он за этюды, которые превратились в хрупкие пластины льда. Вода – акварель – замерзла, и подвиг во имя искусства оказался под угрозой. Этюды стали оттаивать и потекли. Тут уж было не до завтрака и не до охоты.

Позже, уже в городе, я видел чрезвычайно тонкие свидетельства неповторимой красоты. Я был удивлен, когда увидел, что для Виталия все это было лишь рабочим материалом для чего-то большого и значительного. Не один лист ватмана оказывался в урне прежде, чем появлялся тот, «единственный».

Романтик, чрезвычайно остро чувствующий жизнь, наделенный Богом даром воспринимать тонкость цветовых отношений, подчас неуловимую. Это как абсолютный слух у музыканта, на уровне священнодействия. Гармония звуков и цветовых отношений бывает подчас недоступна восприятию, а воздействие этого феномена – необъяснимо.

Я был свидетелем того, как он заострял, совершенствовал эти качества в живописи, как он подчас делал рискованные вещи, как бы провоцируя глаз к необычному восприятию краски, к причудливому движению кисти. Можно назвать это «поиском»? Мне же порой казалось, что это – результат какого-то сложного процесса в сознании по восприятию мира. Иногда это носило трагедийный оттенок, а порой выглядело либо «шуткой гения», либо вызовом нам, и зрителям, и художникам.

Художник В.И. Тюленев оставил большое творческое наследие. Тематика – разнообразна. От простого непритязательного сюжета до философского осмысления жизни – пейзаж, натюрморт, портрет. Думая о его творчестве, приходишь к выводу: он горел, он торопился сказать о многом. «Я должен, я обязан», – таков был главный лейтмотив его молитвы. И так случилось, что не успел он обо всем поведать.

Виталий Иванович был непростым человеком. Впрочем, такие люди и не бывают простыми. Художнику Тюленеву можно простить многое не только за его высокое искусство, но и за те моральные качества, которыми он обладал. Он презирал подлость, предательство. Он верил в Правду без оглядки на последствия. Он презирал так называемое стадное чувство. Он был личностью и, хотя и весьма ревностно, но уважал личность в другом. Лидер по натуре, что нередко осложняло его взаимоотношения с другими. При этом он всегда приходил на помощь товарищу, и на него можно было положиться.

Вот таким человеком был Виталий Иванович Тюленев, который, к сожалению, так трагически ушел из жизни и которого подчас так не хватает в наших серых буднях.

В.М. ПЕТРОВ-МАСЛАКОВ
народный художник России
 

   
     

22 ноября 2007

(Опубликовано в альбоме «Виталий Тюленев. Живопись. Акварель. Размышления. Воспоминания современников». Санкт-Петербург, 2008. С. 128 – 130).

наверх