А может быть, это вера?»

Я решил построить храм. Я – типичный «совок», пионер, комсомолец, член партии (КПСС), ВОСПИТАННЫЙ НА ОТРИЦАНИИ РЕЛИГИИ. Почувствовал, что «настал момент такой».

Мне 60 лет. Возраст, как нынче говорят, «не слабый». Возможно, завтра пойду беседовать с Богом. А грехи есть, и чем закончится это «собеседование» не знаю. Самое сейчас время разобраться в вопросе: с верой я прожил или без? Да, я не крещен. Как говорится, креста на мне нет, но перечитывая Евангелие, я чувствую, что заветы Христа мне не чужды. Более того, общество, которое меня воспитало, провозглашало то же самое: «не убий», «не укради», «возлюби ближнего твоего», «почитай отца и мать своих», «не бросайте жемчуга вашего перед свиньями», «вынь прежде бревно из глаза своего», «не собирай себе сокровищ на земле», «молись за закрытыми дверями», «нельзя служить Богу и Маммоне» и т.д. Впрочем, есть, конечно, места в учении, которые вызывают у меня сомнения, но я сейчас не об этом. Я спрашиваю себя: верую или нет? И можно ли вообще жить без веры? А если верую, то во что или в кого? И разве все мы ни во что не верили? Разве можно без веры броситься на пулемет, или в паровозную топку головой?

Или с восторгом месить бетон на Днепрогэсе, или замерзать на БАМе, или плакать под звуки Советского гимна на Олимпийском помосте, или среди ликующей толпы кричать: «Мы в космосе», или...

Что это? Мгновенный экстаз, вспышка эмоций или что-то более емкое, глубокое, искреннее, так похожее на веру. А может быть, это вера?

И не наша вина, что не сумели на ней сыграть, что стала она инструментом в руках чаще неумелых, больных, старых, а порой и циничных, нахальных, развращенных властью и безнаказанностью людей, загонявших нас, как стадо, на те идиотские, для галочки, собрания, на оплачиваемые демонстрации, заставлявших в Заполярье сажать кукурузу, поворачивать вспять реки, конспектировать «шедевры» литературы про целину и Малую Землю.

Эти холодные, жесткие глаза, литые затылки, пыжиковые шапки, мощнейшая охранная структура приучали прятаться, замыкаться, говорить шепотом, переходить на Эзопов язык.

Наша вера съежилась, залезла в самые недоступные закутки, и только временами больно колола изнутри при новом плевке в святое.

И все-таки она жила, грела нас исподтишка и даже сейчас есть, заставляет, хотя накинулись на нее со всех сторон, жгут ее огнем новые инквизиторы.

Впрочем, какие же они новые? Те же знакомые лица, привычные демагогические приемы, еще вчера вещавшие с трибун съездов, поучавшие, громившие, «стучавшие» с золотым иконостасом на пузе...

НО я не об этом, я о ВЕРЕ.

Если она была, почему не оставила своих храмов?

Дворцы культуры, ВДНХ, клубы – это все-таки не то. Поэтому сейчас, когда всех нас бросили на произвол, душу вытряхнули на гвозди, нам некуда пойти, негде встретиться. Не для отдыха, домино, выпивки, а чтобы увидеть единомышленника, у которого там же болит, которому так же тошно от происходящего со страной, с детьми, с внуками. А если он еще и сильнее тебя, умнее и образованнее, он выслушает, посмотрит в глаза, и скажет что-нибудь типа: «Дерзай, дщерь...», или: «Крепись, сын мой», и станет легче… наверное… А где же нам помянуть отцов-атеистов? Которые воспитывали, тащили, учили нас – дураков, месили грязь на военных дорогах и Сталинградских стройках, мечтали, что нам-то уж будет легче, сытней, спокойнее, как могли, внушали нам свою веру...

А как быть с нашим «совковым» искусством, подобного которому не было до Советов и, похоже, больше не будет.

Нельзя войти в одну реку дважды… Не будет больше Маяковского, Багрицкого, А. Гайдара (не при внуке будет сказано). Не родятся новые Дейнека, Самохвалов, Петров-Водкин, не снимет новый Эйзенштейн «Броненосца Потемкина», не получит пять сталинских премий новый Шостакович, а восторженные «хулиганы-философы» – авангардисты – не покорят изысканный Запад. Потому что они могли родиться только в то идиотически искреннее время, в неправдоподобно наивном народе, верующем и верящем.

Ну вот, опять ВЕРА!

Я решил построить храм. Сказано, конечно, слишком круто. На это у меня нет ни средств, ни желания. Мне нужно место, где бы я мог посидеть, спокойно подумать, «зализать» раны, «пустить слезу» о предках, о разворованной стране, покаяться перед их памятью и при этом, желательно, не мокнуть под дождем.

Мне представлялось, что это строение должно напоминать часовню и быть уютным для людей моего поколения, не посвященного в церковные ритуалы, но для которого Россия – Родина, а значит, свято все, что связано с ней.

Они здесь родились, сделали свой первый шаг по ромашковому российскому полю, услышали звонкий «росчерк» зяблика, здесь сказали свое первое слово «мама».

А дальше была длинная жизнь, было много разных слов: и умных, но ровно столько же и глупых, и честных, и подлых. «На каждого умного – по дураку. Все поровну, все справедливо...»

Нам внушали любовь к своей стране, к многомиллионному ее народу, но при этом вычеркивали из истории целые тома, упрощали и схематизировали ее до элементарных предпраздничных лозунгов.

Однако у каждого человека, а тем более народа, есть инстинкт самосохранения, который нам подсказывал: ничто не возникает на пустом месте. Россию невозможно представить без храмов, избу без иконы, кладбище без крестов...

И, входя в любой старый город или деревню, мы привычно ищем над крышами купол церкви или шпиль колокольни – эти исторические доминанты любого российского поселения. (Так же, впрочем, сейчас начинаем искать звезды на кладбищах. История повторяется. Это у нас в пеленках.)

Но я не об этом, я о ВЕРЕ.

Поэтому, размышляя о своей часовне, я представлял, что она должна сохранить элементы православного храма: мини-шатер, луковку купола. Внутри мне тоже хотелось использовать традиционно русский элемент храма: иконы.

Но вот вопрос: что на них должно быть изображено? У христиан все ясно: Библия, жизнь Иисуса, святые угодники, праздники, события, чудеса. А что свято для меня, кому я посвящаю свой храм?

Насчет второго я решил сразу, это строение – памяти моих родителей, Тюленева Ивана Георгиевича и Ефимовой Александры Ивановны. А что должно стать темой для икон (название, конечно, условное), для возможных росписей в храме атеиста?

Здесь я пришел к такому «консенсусу». Я должен на них изобразить то, перед чем могу с благодарностью засветить свечу.

Для меня это: моя Родина, отец, мать, природа, которую я восторженно люблю, вообще любовь, подаренная мне в жизни, многострадальные судьбы моей страны, которая вечно занимается правдоискательством.

Каждый раз лжепророки, как лихие маляры, раскрашивали россиян в красные, белые, синие, зеленые цвета, а мы с детским восторгом играли в войны: расстреливали, рубали, вешали друг друга, в восторге праздновали победу, а потом одумывались, остыв, приходили в ужас, вдруг осознавали, что натворили, и шли каяться, плакать и просить прощения друг у друга. «Наша судьба – то пальба, то мольба».

Вот почему я строю храм. Сегодня в природе праздник. Ночью выпал первый снег. Ольховник весь в белых кружевах. Черные ели с седыми узорами. Стоит моя часовенка, как игрушечка. Крыша – белый фартучек, купол – с белым беретиком.

ЛЕПОТА! Слетайтесь ко мне, мои любимые «совки». Зажжем свечи, помянем былые времена.

Посидим, «поокаем»!

(Опубликовано в альбоме «Виталий Тюленев. Живопись. Акварель. Размышления. Воспоминания современников». Санкт-Петербург, 2008.
С. 91 – 98).

наверх