Голый старик

Рассказ

Мои нервы окончательно сдали. Я больше не в силах глядеть на то, что происходит вокруг: как наша жизнь превращается в барахолку, как сам я и мои близкие неумолимо становятся торгашами. 
Мне стыдно видеть заплаканные глаза жены, растерянные и озлобленные лица сыновей, слушать оболванивающую ежедневную телевизионную болтовню о том, что жизнь налаживается, «голосуй, а то проиграешь», подсчитывать курс баксов, искать магазин подешевле…
Где та «чертова матерь», куда можно было бы пойти и спрятаться, хотя бы на время, от всего этого.

Я подхожу к книжной полке, вынимаю потрепанный справочник «Водные маршруты России», открываю его наугад и обо всем забываю.

***

Поезд, как положено, простучал колесами и скрылся за поворотом. На платформе никого. Передо мной куча багажа: два тюка с байдаркой, неподъемный рюкзак, мешок с бивуачным скарбом и связка удочек.
Время — три часа ночи. Станция спит. Мои городские заботы, неурядицы, бессонница, мои сдавшие нервы уехали на второй полке общего вагона. Носить челноком — это значит носить по очереди: рюкзак — обратно, тюк — обратно, второй — обратно, потом мешок плюс удочки, и все сначала.
В пять часов уже совсем светло. Золотое небо наливалось восходящим из-­за леса солнцем. Лучи его, как прожекторы, пробивают туман над рекой. Мягко плавится рыба. Сердце готово выпрыгнуть от восторга. Я ношусь по песчаной отмели, собираю байдарку: Быстрее! Быстрее! Ставлю ее в воду. Скорей. Рюкзак внутрь, весло поперек, удочку в нос, отвожу лодку на глубину и — вот оно счастье! — залезаю сам.
С этого момента начинается новая жизнь. Я становлюсь частью реки, частью утра. Я их глаза, уши, я их рыба, утка, кувшинка. 
С этого момента включается какой-­то неведомый проектор, и передо мной мягко начинает крутиться бесконечная лента супер-­фильма о моей Родине, о РЕКЕ и моей жизни.

Двигаться не надо. Сиди неподвижно и смотри. РЕКА все сделает сама. Сначала она показала мне широкую долину с розовым туманом и компаниями стогов по берегам. Потом показала крутой песчаный откос, изъеденный дырочками стрижиных гнезд. Стрижи приветствовали меня своей утренней перебранкой. На краю обрыва стояли мальчишки с удочками и велосипедом. 

Один из них был белобрысый, и мне показалось, что он похож на меня в детстве.  А второй, темный, чуть повыше, в голубой майке, чем-­то очень напомнил мне приятеля по нашему двору в Питере, Юрку Шапота.
Мы после войны жили на Петроградской, на улице Грота, которая упиралась в Малую Невку. В те годы в этом районе было пустынно. На месте нынешнего Дворца молодежи был большой дровяной склад, а сама река до середины была заставлена плотами. Здесь все наши дворовые ребята проводили целые дни: купались, ловили окушков и колюшек, делали из коры кораблики. Модели парусников были нашей общей страстью, благо материала для этого на плотах было достаточно. Так вот, братья Шапоты, их было трое, были заядлые моделисты. Квартира у них напоминала морской музей. А потом все они стали яхтсменами и, говорят, неплохими. 

Тем временем к мальчишкам на обрыв выскочила рыжая собачонка и стала отчаянно на меня лаять. «Эреска! Перестань», — сказал белобрысый.
Я вздрогнул. Какое странное совпадение. Тогда, после войны, отец привез из Германии щенка­-дворняжку, удивительно умную собачку. Звали ее почему-­то Эреска. Я такого имени больше не встречал ни разу. Отец у нас был известный на этот счет выдумщик. Он и брата моего назвал Ангаром, в честь Ангар­ГЭС, и тот до сих пор стесняется своего имени. 
Я оглянулся. На обрыве стояла троица. Солнце сделало их розовыми. Небо над ними было голубым. Они махали мне руками и исчезали, исчезали… 

Волна тоски вновь стала подниматься изнутри, но РЕКА сразу же среагировала. Она развернула лодку так, чтобы я увидел длинную старицу, всю заросшую кувшинками. Белые цветы сплели на воде венки, ивняк облепил берега. Утка-­кряква со смешными утятами плавала среди лопухов. Она сказала им обо мне что-­то забавное, отчего они дружно нырнули. Дальше РЕКА показала мне чудесный маленький пляж среди кустов и направила мою лодку к нему. Я не стал возражать. Я скинул с себя все и нырнул. 
Прохладная вода сперва перехватила дыхание, но оно тут же восстановилось  и замерло вновь, от восторга. Я долго, насколько хватало воздуха, греб под водой, рассматривая в зеленоватом тумане дно реки, а потом с бурным вдохом выскочил наверх. «Господи, — сказал я РЕКЕ, — до чего ж ты хороша, до чего ж мне хорошо, и ничего больше не хочу». 
Потом я разлегся на пляже. Солнце мягко массировало мне плечи теплыми ладонями. 

Тут из-­под коряги вылезла коричневая лягушка и уставилась на меня. Она мне ничего не сказала, а я ей сказал: «Здравствуй». Я сорвал травинку и начал гладить ей морду (или лицо). Лягушка этого не оценила и прыгнула в реку. Тогда я встал  и, по-­прежнему нагишом, пошел за кусты на поле. А там! 

А там такое! Там все до самого леса усыпано цветами. Там невозможно через них пройти. Трава так высока и густа, что ноги протащить сквозь нее невозможно. Хорошо, что вдоль берега набита золотая тропа. Я бросился бежать по ней, подпрыгивая и гогоча, как будто это не я — вернее, я, но из тех далеких времен, когда мать и отец были еще молодыми.
Я старался не задыхаться, скорее не подавал вида, что замечаю это.
Тропа вывела меня к тому месту, где старица прерывает берег, а на другой ее стороне стоит красивый сосновый бор. Здесь тропа повернула налево, в сторону деревни на косогоре, а я побрел направо и поднялся в лес. С краю он порос кустом орешника, а внутри — весь усыпан мягкой рыжей хвоей.
Дурманящий запах разогретой солнцем смолы ударил в голову. Я, как пьяный, вернее, как голый пьяный, вернее, как голый пьяный старик, побрел среди этого чуда. Я собирал и ел землянику и слушал зябликов. Мне было так хорошо! Но почему-­то грустно. Тогда я повернул к РЕКЕ. С песчаного обрыва я прыгнул в воду и поплыл по течению к своему пляжу. РЕКА ласково поддерживала меня, и в обратном порядке прошли мимо: красный бор, пение зябликов, цветочное поле, заводь с белыми кувшинками.
Я увидел, что на моем поле, за кустами, появилось стадо, а пасут его старик  и девушка. Девушка о чем-­то рассказывала старику и звонко хохотала. Старик покачивал головой. Когда я поравнялся с ними, девушка резко оглянулась, некоторое время вглядываясь в меня, и вдруг закричала: «Деда! Деда! Вон этот голый старик! Вон он!» — и снова расхохоталась.
Старик засмеялся тоже. Я, как бобр, нырнул и проплыл мимо них под водой, понимая, что выгляжу не очень эффектно. У пляжа я вынырнул и пошел к лодке. Там я натянул штаны, оттолкнулся и вновь замер, превратившись в глаза, и РЕКА решила показать мне в этот раз остров.
Это был, действительно, замечательный остров. Спереди он, как нос корабля, рассекал течение на две части. Левая протока — широкая и плавная. Берег острова с этой стороны крутой. Кусты свисают с него к самой воде и прямо под листьями стоят, слегка пошевеливая плавниками, голавлики и плотвички. С другой стороны острова протока мелкая и перекатистая, Вода идет двумя струями среди хвоща  и остролиста. Здесь видно все дно, стайки уклеек на поверхности и их отпечатки-­тени на золотом дне.
Нижний край острова — пологий и широкий. Здесь кто-­то сметал стог, и зеленая поляна покоса встретила меня оглушительным треском кузнечиков.

Я спросил РЕКУ: «Может быть, мне остаться здесь на ночь?» 

Но она развернула лодку и понесла ее к другому берегу. Мне стало ясно, почему. РЕКА хотела показать мне здешний омут. Он действительно был хорош. Крутой берег подмыт, вода кружит над глубокой ямой, а с кручи сваливаются в нее два больших дуба. Их крупные ветви застыли в последней судороге. Они уходят в черную глубину и пропадают там. Я уверен, что здесь, внизу, живет русалка. Не может такой омут быть без хозяйки.
Теперь моя лодка начинает ходить по кругу, и я могу осмотреться. На том берегу — покос и стадо. Мужики грузят на машину свежее сено. Сзади — знакомый остров с поляной кузнечиков и заводь, поросшая камышом, с двумя палками для жерлиц. Впереди по течению виден большой лес. Уже полдень, и знойные облака стоят над ним розовыми столбами. 
РЕКА раздумывает, что со мной делать, и, наконец, решает нести меня к лесу. Лодка упирается носом в ветку дуба, круто, как по циркулю, разворачивается и попадает в основное течение, которое подхватывает ее и увлекает из омута. Солнце палит вовсю.

Я начинаю дремать, и в мою память врываются знакомые городские лица, боль, резкие, нервные крики, мои дорогие, загнанные в угол люди. Какой­-то большой рот крупным планом, как в кино, все время методично повторяет: «Деньги, деньги, деньги… Где деньги? Где деньги?» Я в отчаянии открываю глаза. Сперва я ничего не вижу, лишь отраженные круги. Потом сквозь них проступает что-­то спокойное и голубое. Это вода в заливчике, куда меня занесла РЕКА. Лодка уткнулась в песчаный берег. 
Слева в РЕКУ впадает родник. Вода в нем хрустально чистая, и по дну его ползают в своих домиках работяги-­шитики. Створчатые раковины исчертили дно своими ходами, синие стрекозы, как вертолетики, летают над хвощами. 
Справа берег слегка поднимается и переходит в прекрасную поляну, закрытую со всех сторон молодым, чистым сосновым лесом. Мой сон растворяется, и только какие­-то царапины еще свербят изнутри. Я шумно бегу в воду. Плечи и спина за день спеклись, и прохладная вода их успокаивает. 
Тут я замечаю плывущего ужа, и мы плывем вместе. Он меня не боится,  и я его тоже. Мы понимаем друг друга, и нам хорошо. Я ему говорю: «Пока!», и плыву к берегу. Собрать костер — три минуты. Сушняка в лесу — хоть отбавляй. Котелок, чай, пара бутербродов — и я готов к вечерней рыбалке. 
Сперва — коробочка шитиков, затем в поле — за кузнечиками. Солнце начинает клониться к лесу. Надо спешить. Натягиваю полог от комаров, дождя наверняка не будет. Удочки к бою — и в лодку. 
С этого момента я охотник, мои чувства обострились, сердце забилось чаще: мне уже видятся огромные рыбы, могучие рывки, хитрые противники. 
Блесна методично шлепает по заводям. Наконец, первый рывок… Нет, зацеп: коряга. Моя любимая блесна — крутящаяся, золотая. Приходится раздеваться и лезть в воду. С дурацким видом шарю под водой руками, лицо с вытаращенными глазами вывернуто наверх. Длины рук не хватает, приходится нырять, и не один раз. Правду говорят о «рыбке из пруда». 
В конце концов вновь залезаю в байдарку. Я — прекрасный объект для здешних комаров, породистых, огромных, рыжих. Лодка бесшумно, как перышко, скользит вдоль берега. Наконец схватила первая щучка. Затем у пруда — два приличных окушка. Уха уже есть. Теперь бы что­нибудь на жареху. 
Меняю снасти. Там, где кончаются лопухи, и глубина метра два, ставлю лодку на якорь. Опускаю прикормку и закидываю удочку. Сейчас можно отдышаться и оглянуться. Обычная слабость рыбаков и охотников в том, что азарт не оставляет времени для созерцания. Сколько блаженных, прекрасных закатов, нежных росистых рассветов остаются из­-за этого не увиденными.

Моя РЕКА-­красавица не простит мне, если я не смогу ее оценить.

Над речной поймой располыхалась вечерняя заря. Небесный «формалист» размахался кистью без удержу. Красные облака, зеленое небо, багряные макушки елей, синий пар над влажной долиной. В воздухе зреет прохлада, но от соснового берега еще несет дневным жаром. Как-­то сразу, вдруг, засвистели коростели. Для непривычного уха — странная песня: как не смазанные дверные петли. Но как представить себе российский вечер без этих диковинных музыкантов. 

Когда я зимой вновь захандрю в городе, и будет некуда деваться от этих идиотских житейских проблем, я закрою глаза и представлю себе росистую долину. Вечерняя прохлада ляжет мне на лоб спасительной повязкой, накалившаяся за день полевая дорога прогреет мои ноги горячей пылью, мой знакомый друг­-коростель просто, по­-мужицки скажет: «Брось ты эту бодягу. Все образуется, спасибо тебе, старина! Спасибо». 
Все это хорошо, но где же моя удочка? Я тут распустил нюни, а удочки нет.  В глазах опять блеск охотника, горло перехватило, рука жаждет борьбы. Вытягиваю якорь и плыву искать беглянку. Я нахожу ее на середине реки. Крупный язь стащил удилище в воду и теперь держит его на струе, как груз.
Что происходит дальше, поймет только рыбак. Удочка — колесом, леска гудит, глаза вылуплены, челюсть отпала, дыхания нет, колени дрожат. Но вот рыба в сачке. Как-­то сразу все становится буднично. 

Надо спешить. Приготовить уху, поджарить язя, вытащить байдарку. РЕКА подарила мне такую стоянку, что нет слов. Свежая родниковая вода, на откосе земляничник, прекрасный сухой, здоровый лес, чистый песчаный пляж. Господи! Есть еще счастье на земле. И зовется оно — РОДИНА .

Когда появляются первые звезды, я сгребаю золу к центру костра и залезаю  в полог. Некоторое время я лежу раздетый поверх спальника, со злорадством наблюдая, как комарье толпами ходит по марле и плачет от обиды. Полог изнутри состоит весь из гудящих носов. 
Однако уже прохладно. Я залезаю в мешок и, подложив руки под голову, долго слушаю звуки засыпающей реки. На той стороне в камышах бухает щука; как брошенный в воду камень, «чиркает» судак; на отмели – шум «налетевшего ливня» — это выскочили веером мальки от подошедшего сома. Сон ломает меня. Меня нет.

Просыпаюсь от чьего-­то прикосновения. Вышло солнце, и лучи его мягкой ладонью легли на глаза. Я понимаю, что меня будит РЕКА. Еще некоторое время я нежусь в тепле спальника, а затем поднимаю край влажного от росы полога. Розовый пар плывет над водой. Трава вокруг — серебряная от росы. Тихая поверхность реки вспыхивает всплесками рыб, заходятся от восторга птицы. Выползаю наружу  и делаю несколько судорожных движений руками, чтобы согреться. Ко мне вдруг возвращается ощущение молодости.

Город с его искусственной средой, постоянным напряжением, нервами, бегущими толпами, безудержно плодящимся транспортом приучил нас жить в каком-­то механическом ритме, в котором многое — не от естественных реакций и эмоций живого существа, а от заданной программы автомата: все бегут — ты беги, все едет — ты едешь, посмотри налево, потом направо, будь осторожен на эскалаторе, не проходи мимо, будь любезен… не забудь подписаться…
Мы стали забывать естественную радость общения, контакта с природой: блаженство босой ноги на теплой земле, пыль, бьющую между пальцами ног, скользкую грязь дождевых луж, сон на сеновале или русской печке среди валенок и лука,  с кошкой под боком. Стоит ли человеку от этого отказываться и не воздастся ли ему за все это новым СПИДом или больной психикой?
Как ты думаешь, РЕКА?

Откровенно говоря, мне сегодня лень плыть дальше. Я еще не переварил того, что увидел вчера. Не пожить ли здесь денек, не позагорать ли? Что ты мне скажешь? Не стоит? — Я понял тебя, РЕКА! Я сейчас соберусь.

Вновь в лодке. На этот раз улегся на ее дно. Под головой вещмешок, ноги задраны вверх, лежат на рюкзаке. Запрокинул голову, смотрю в небо, и постепенно у меня возникает иллюзия того, что я неподвижен, а мимо плывет огромный сказочный мир: голубой купол с игривыми барашками облаков и непонятной геометрией стрижиных полетов, плавающий орнамент листвы и еловых лап, сияющее пятно солнца и бледная шкурка луны. Мир этот то движется, то начинает медленно вращаться. Я чувствую, что это неспроста, что РЕКА к чему-­то меня подготавливает, и не ошибаюсь. 
Я прихожу в себя от тихого плеска и поднимаю голову.

Лодка стоит в пещере из ветвей черемухи, нависшей над рекой, а чуть впереди, слева, — небольшой обрывчик со спуском к воде. Если вам скажут, что греческих богов не было, что это выдумки человека, не верьте. Передо мной — Афродита, выходящая из воды. Не девушка, молодая женщина стоит по колено в воде и расчесывает волосы. 
Это, конечно, не греческая Венера: чуть крупноватая грудь, широкие бедра, полноватый живот не знали изощрений нынешней аэробики. Она больше похожа на рембрандтовскую Данаю. Лицо и руки сильно загорели, а тело переливается божественной белизной. Есть у живописцев понятие «телесный цвет» (какая все-­таки это пошлость!), и даже есть рецепты, как его составлять. Цвет женского тела всегда был эталоном живописной сложности и загадочности. Он может быть плотным и материальным — как у Тициана, вибрирующим и перламутровым — как у Ренуара, монохромным и декоративным, превращенным в кубы и расплывающиеся пятна, но это всегда чудо, это всегда тысяча вопросов.
А вот и ее Аполлон. Из кустов вышел парень, смуглое тело с белым отпечатком плавок. Он далек от идеальных пропорций. Коротковатые ноги, могучий торс с узлами молодых, играющих мышц. На плече, конечно, татуировка — признак мужской доблести. 
Парень встал на берегу, скрестил руки и любуется женщиной. В углу рта сигарета, на лице спокойствие и уверенность. Два зверя в пике своей земной красоты, зрелости и физического совершенства… Я понимаю, что сейчас произойдет,  и не ошибаюсь. Парень бросает сигарету и, как бы нехотя, вразвалку, спускается к Венере. Он обхватывает ее сзади и говорит ей басом что­то неразборчивое. Женщина сбрасывает его руки. «Отстань, Василий!» — говорит она. Начинается любовный ритуал, игра, принятая у всех живущих. Потом они не спеша поднимаются наверх. 
Я ловлю себя на том, что занимаюсь подсматриванием. Мне и неловко, и не могу оторваться. Я понимаю, что все это — замысел РЕКИ, и я принял правила игры. 
Как прекрасна на земле ЛЮБОВЬ, и как она не похожа на то, что преподносится сейчас под названием «эротика». В любви, по-­моему, всегда должно быть таинство (правда, сейчас нам внушают, что может быть и иначе, «совершенствуется» техника секса, — не знаю, я все представляю себе по старинке). Меня всегда коробит, когда мужики в своей компании (возможно, женщины тоже) скабрезничают, хвастаются своими любовными победами, называя не иначе как бабами и блядями тех, перед кем вчера ползали на коленях, молили о любви, клялись в верности до гроба. Мне всегда это казалось предательством. А может быть, я ошибаюсь. Возможно, это тоже часть любовного ритуала, своеобразный обмен информацией и опытом. 

Как ты считаешь, РЕКА? Мне показалось, что она усмехнулась и повлекла меня дальше. 

Я долго не мог очнуться от увиденной красоты. Память уносила меня в их возраст, воскрешала похожие картины. Но я уже сказал, что не люблю об этом распространяться. Не изменю себе и в рассказе. Часа через два река принесла меня к деревне. Дома как-­то неожиданно выбежали к берегу, а баньки спустились к самой воде. В деревне был мост, опоры которого сделаны в виде мощных, набитых камнями ледоколов, на период паводков. Это любимое место мальчишек — местных рыболовов. Они издали увидели меня и столпились у перил, комментируя диковинное зрелище. На перилах стояли стеклянные банки с уклейками и консервные, с червями. 
Когда я нырнул под мост, они с топотом перебежали на другую сторону и застыли там безмолвно, рассматривая меня сверху. Я, лежа, смотрел снизу на ряд замерших симпатичных мордашек на фоне синего неба и частокола торчащих удочек. Их пробковые поплавки запрыгали вокруг меня.

Интересно смотреть на жизнь деревни с лодки. Это точка необычная, ты видишь деревню как бы с изнанки. То, что житель прячет от посторонних глаз, от дороги, здесь оказывается на виду. Мимо меня проплывает нехитрое крестьянское хозяйство: лодки, пойманные в половодье бревна, поленницы дров; сушатся мережи, купаются дети, стоят по брюхо в воде коровы. Они все со спокойным любопытством провожают меня глазами. Изредка какой-­нибудь мужик решается спросить: «Ты откуда, дед?» Я неопределенно машу рукой вниз по РЕКЕ. Этот ответ их вполне удовлетворяет.
 Деревня, как правило, заканчивается скотным двором, а потом вновь идут пойменные луга или пахотные поля. Я уже вполне освоился с ритмом жизни, который мне предложила РЕКА. Временами я вылезаю из лодки и плыву с ней рядом или причаливаю ее где-­нибудь в заливчике, а сам иду со спиннингом и удочкой. Иногда я впадаю в детство, строю на песке города с замысловатыми каналами, мостами, башнями с палочками-­шпилями. 

Я стараюсь не думать о том, что оставлено мною в городе, но это мне удается не часто. Знакомые глаза смотрят на меня с вопросом из просветов между солнечными зайчиками на воде, из бойниц песчаных замков, прыгают в желтых языках костра.
РЕКА, как может, успокаивает меня. Она шлепает меня теплыми волнами, гладит ветром, убаюкивает мягким покачиванием байдарки. РЕКА не устает показывать мне свои фантастические красоты: крутые высокие песчаные скаты, с которых смотрит вековой сосновый лес, свесивший вниз ветвистые корни, прекрасные долины с редко стоящими дубами и березами, омуты с фантастическими чудовищами­корягами. Однажды вышел посмотреть на меня лось, выглянул из кустов лис; коршуны неумолимо чертят надо мной круги, береговые кулички сопровождают почетным эскортом.

Этот день уже подходил к концу, и я начал подумывать о ночлеге, когда произошла встреча, которая надолго выбила меня из равновесия. На одном из поворотов я увидел рыбака, сидевшего на небольшом обрывчике, заросшем ивняком. Он был в белой рубахе, шляпе и светло-­коричневой безрукавке. Что-­то в его силуэте мне показалось знакомым, где­-то видел я это лицо, сивую бородку, белые волосы, торчащие из­под шляпы сзади, эту манеру держать мундштук с сигаретой, очки в сломанной и подвязанной оправе. 
У меня больно защемило сердце. Я боялся в это поверить. «Иван Георгиевич?» — спросил неуверенно я. Старик спокойно повернул голову, приветливо поднял руку и ничего не ответил. Мы сидели друг против друга, отец и я — такой же, как он, седой, лысый, без зубов, тоже в белой рубахе, но без шляпы и мундштука. «Отец?» — переспросил я. Старик усмехнулся знакомой улыбкой и начал сворачивать удочку. «Отец, это я, ты узнаешь меня?» 
Он спокойно кивнул головой и встал. «Ты знаешь, что мать умерла и что вы теперь рядом?» — «Да, — сказал старик, — знаю». Он повернулся и исчез в кустах. Я не помню, что со мной было. Я куда-­то ломился сквозь непроходимый кустарник, падал, кричал: «Отец! Это я! Мне плохо!» Потом бился в истерике на берегу.

 

Когда я очнулся, я лежал на месте, где сидел старик, Рядом лежал окурок его сигареты. Быстро смеркалось, Лодка приткнулась к берегу чуть ниже по течению. Мне показалось, что РЕКА мной недовольна. Снизу дул холодный ветер, звезды мерцали сквозь марево. Мне не хотелось двигаться, но я себя пересилил, встал, пошел к лодке. Я заставил себя поставить тент, натянул полог, вытащил на берег байдарку, потому что почувствовал, что пойдет дождь, засунул под лодку вещи и залез в спальник. В голове была пустота. 
Мне не хотелось понимать ничего из того, что произошло, ни о чем не хотелось думать. Я никак не мог проглотить ком, который перегородил горло. Перед глазами у меня плыла моя жизнь: кусочек с мизинец, из «до войны», потом жизнь в эвакуации в Тобольске, молодая, фантастически энергичная мать, которая тянула нас с братом и умудрялась заниматься наукой, послевоенный Ленинград, художественная школа, институт. 

Взрыв юношеской бесшабашности, спорт, путешествия, семья, и вот теперь — РЕКА и «голый старик» на ее берегу. Я что­-то бессвязно говорил, кого-­то просил, кого­то утешал, говорил, что не все потеряно, что мы «пробьемся, не дрогнем». Потом я заснул, и пошел дождь! Он шел всю ночь и весь следующий день. Природа плакала вместе со мной и надо мной. 

К вечеру я и дождь начали успокаиваться. Я вылез из-­под полога, натянул куртку, сапоги и пошел в лес собирать дрова. Но сперва я вернулся на место и подобрал окурок. Я завернул его в кусок полиэтилена и спрятал в бумажник.

На следующий день река меня простила. По небу мчались обрывки вчерашних туч. Дул свежий ветер, и природа выглядела воспрянувшей, умытой и полной жизни. Теперь без весла было уже не проплыть, ветер стал встречным. Я сел на корму  и «включил» мышцы. Вода зашипела под носом лодки, зашлепали по бортам волны. Чтобы изгладить из памяти Ту встречу, я решил заняться промыслом. Охотничий и рыболовный азарт — хорошая панацея от болезней и хандры. 
В этот день мне повезло. С утра попались две щуки, голавль и пяток окуней. Щук и голавля я привязал на веревку и пустил за лодкой. Так они проживут долго, и можно будет не думать о рыбе. В одном месте на берегу я наткнулся на полевую клубнику, замечательную ароматную ягоду. В прибрежных кустах были заросли черной смородины, и я набрал целую шапку ягод для вечернего компота. 

Из этого дня мне еще запомнился удачный выход за грибами. Вчерашний дождь сделал свое дело, и «гриб пошел». Мелкие скользкие маслята буквально усыпали сосновые поляны, а на лесных дорожках осторожно, отодвинув хвою, выглянули первые боровички. Вообще, этот день прошел в трудах. Я старался активным движением вытеснить из головы тяжелый осадок от встречи со стариком­-отцом. Задвинув лодку в гущу хвоща одной из стариц, я решил пройтись.
Конечно, ходок я теперь не тот, что был раньше, когда для меня не существовало расстояния, а передвижение прерывало только время. В те времена я не признавал никаких других видов путешествий, кроме пешего. Тяжесть поклажи не имела для меня почти никакого значения. Километры сами ложились под ноги, а тренированные мышцы, как пружины, легко гнали вперед. Я не мог удержаться от азарта посмотреть, что там, за поворотом, и благодарен жизни за то, что она дала мне возможность удовлетворить эту страсть. Но ближе всего мне были одиночные походы. Я, видимо, из тех, кому нужно много времени быть одному, вдали от людей. 
Есть такое понятие – «ареал оседлости». Это касается площади, нужной для проживания животного. Видимо, есть такой же закон и в отношении времени общения. Иногда в этой своей страсти я совсем дичал. Прошлявшись в одиночестве  где-­нибудь в лесной глуши дней 15–20, я ловил себя на том, что при встрече с редким человеком я, как зверь, сворачивал в лес и наблюдал за ним из-­за кустов.

Полевая дорога пересекла сенокос и свернула в лес. Идти налегке, да еще босиком, было приятно. Голые ступни быстро приспосабливаются к такой ходьбе. Пятки с удовольствием стучат по теплой дороге, лишь изредка, когда сосновая шишка уж очень неудачно попадет под них, нога инстинктивно подскакивает, и ты вспоминаешь знакомые выражения. 
Ветер шумит в верхушках сосен, но здесь тихо, тепло и уютно. Лес чистый, покрытый слева и справа белым ягелем. Вылетающие рябчики, «цокающие» белки, дятлы-­дровосеки не дадут соскучиться. Через пару километров сосняк сменился березовым лесом с высокой травой и папоротником, а там уже замелькали поля и появились изгороди.

Я даже не заметил, как появился этот тип: то ли вышел из­-за поворота, то ли поднялся из высокой травы. Мы столкнулись как­-то сразу, нос к носу, поэтому я не успел подготовиться и соответствующе среагировать. 
Представьте: на вас вдруг выходит человек небольшого роста, в черном цилиндре, крылатке, с тростью, в бакенбардах, с толстыми губами и смуглым лицом. Что бы вы подумали? — «Или я чокнулся, или это Пушкин!» Именно так я и подумал. 
Я остановился, как вкопанный, вытаращил на него глаза и стал медленно поворачиваться за ним. Тип, не обращая на меня внимания, прошел мимо и, отойдя шагов десять, вдруг остановился и резко повернулся.
Он высунул язык, скорчил рожу и прокричал: «Да! Я Александр Сергеевич! Пушкин, Пушкин, Пушкин я! А вы, милостивый государь, не пушкинист ли? Терпеть вас всех не могу, ненавижу, ненавижу, ненавижу! А вот там, за поворотом, Михаил Юрьевич, Владимир Владимирович, Сергей Александрович и Анна Андреевна. Спешите, спешите, пока не ушли!» Он расхохотался резким, типично пушкинским смехом, развернулся и зашагал дальше, энергично размахивая тростью.
Что бы вы подумали на моем месте? Или я тронулся, или за поворотом эта компания! Так я и подумал. Неуверенно двинулся дальше, и за последними березами действительно увидел четырех человек — правда, одних мужиков, а не названных поэтов. Они лежали в тенечке под березой и выпивали. Несколько бутылок уже валялись конченные, на газете была разложена нехитрая закусь и стояла стеклянная банка из­под майонеза, из которой они по очереди пили водку и пиво. 
Мужики были уже хороши, и поэтому страшно обрадовались моему появлению. «Эй, дед, дед! Иди сюда! Выпей с нами!» Я неуверенно подошел, по-­прежнему считая, что это какая-­то дурацкая мистификация, розыгрыш, местная самодеятельность. Но когда водка ударила в голову, а огурец оказался не бутафорским, я спросил: «Слушайте! А вы не видели, сейчас тут прошел тип в цилиндре?» — «Да, конечно! Это Александр Сергеевич Пушкин. Он каждое лето у нас отдыхает с женой, Натальей Николаевной, и няней, Ариной Родионовной. Вон в той избе, видишь? Мужик отличный, поддавальщик еще тот!… Да ты пей, отец, пей!»

Я отрубился быстро. Очнулся в лесу. Где я, что я — не знаю. Попытался пальцами расправить слипшиеся мозги и восстановить в памяти, что было. Но, кроме Пушкина и четырех красных физиономий, в голове не осталось ничего. Мне было дурно, но главное, появилось ощущение, что у меня действительно «едет крыша». Я лежал на ягеле, смотрел в небо и с тоской думал: «Где моя лодка? Где моя РЕКА? Где мои щуки на кукане?» 
А время было уже позднее. Ветер стих, небо в красных облаках.
«РЕКА, где ты?» — спросил я.
И вдруг по вершинам сосен прошел порыв ветра. Может быть, это случайность, но я так не думаю. Мне кажется, это ответила ОНА.
Ко мне сразу вернулось сознание и многолетний опыт путешественника. Автоматически я вспомнил, куда дул ветер на РЕКЕ, куда я потом пошел. Внутренний компас поставил стрелку, и я понял, в какой стороне моя лодка.

Вышел я уже в темноте. Знакомая дорога вывела меня на знакомый покос, а там до байдарки рукой подать. Я поставил полог и сразу завалился. Последнее, что я тогда сказал: «РЕКА! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!» 

Заключительный день моей поездки начался поздно. Солнце уже шпарило вовсю, когда я высунул голову из полога. Воздух звенел кузнечиками и пташками. Вокруг меня ходили и смачно хрумкали траву коровы. Они уже успели съесть мою соль  и часть продуктов, не убранных с вечера. Пастух сидел неподалеку, под разлапистой ивой, и, не обращая ни на коров, ни на меня никакого внимания, строгал палку. Я, кряхтя, вылез наружу и огляделся. 
РЕКА блестела под утренним ветерком и, как мне показалось, надо мной смеялась. Она омыла мне лицо, провела прохладной рукой по голове, похлопала по плечу рябью и сказала: «В путь». 
«Я сейчас, я готов», — ответил я.
Этот день я сидел в оцепенении, мне не хотелось ни рыбачить, ни готовить.  В голове беспрерывной чередой, сменяя друг друга, шли впечатления этих дней, куски прошедшей жизни. Не могу сказать, что это было мне интересно. Я сидел деревянный, без эмоций, как справочный автомат, выдавая из памяти то одну, то другую ситуацию, то одно, то другое лицо. К вечеру я подплыл к железнодорожной станции. Это довольно большой поселок с лесопильным и кирпичным заводами. Внешне он совсем не привлекателен. Старых домов почти не осталось. Собор, как положено, разрушили, но зато настроили оштукатуренных бараков и десяток блочных домов. Правда в центре, на площади, стоял кирпичный клуб с колоннами, здание непонятного пола.
Километра за два до первых бараков, там, где справа впадает небольшой приток, сохранилось несколько курганов, поросших сорняком, а главное — старинное кладбище с разрушенной часовней. Последние годы я очень люблю бывать на погостах. Особенно старых. Здесь спрессована история этих мест, здесь лежат бок о бок целые роды, мужья и жены, их дети и родители, знакомые и соседи, любовники и преступники. 
Земля приняла всех. Она охладила их страсти, научила мудрости и спокойствию. Кресты и звезды, каменные надгробия и красные обелиски, искусственные венки и крапива, стаканчики и яичная скорлупа, и над всем этим — лица на фотографиях. Они смотрят друг на друга, на всех сюда приходящих и вспоминают, наконец, мир, как данность, где они не в состоянии изменить ничего. Бородатые крестьяне  и мастеровые, местный купчик и красные комиссары, генерал, выходец из этих мест, пожелавший упокоиться на родине, солдаты Второй мировой и парни из Афганистана, дети, совсем маленькие, не перенесшие болезни, и отчаянные подростки, порезавшие друг друга по пьянке.
Мне кажется, что все они смотрят именно на меня и силятся что­-то спросить. Может, я знаю ответ, но о чем они спрашивают?
На кладбище было пусто, в меру прибрано, в меру подкрашено, в меру заросло крапивой, бузиной и малинником. Здесь оказалось два каменных, грубо тесанных креста, уж не знаю каких времен, которые говорили о том, что россияне здесь издревле.
На краю кладбища, у часовни, стояли три женщины. Одна что-­то поправляла на свежей могиле, другие судачили. Мне надо было узнать расписание поездов, и я направился в их сторону. Женщина у могилы выпрямилась, посмотрела на меня и почему­то заторопилась. Я подошел к оставшимся и узнал, что до поезда еще пять часов. Спешить было некуда, и мы разговорились «ни о чем». Бабки сказали, что пришли с подругой, которая только что похоронила сына, очень переживает, и за ней надо приглядывать. Я посмотрел на могилу. С фотографии на обелиске на меня смотрел я сам. «Тюленев Виталий Иванович», — было написано на ней. 

Я умер позавчера. Бабки подтвердили, что мою мать зовут Александра Ивановна. Вот и все. Дальше не интересно. Я пошел проститься с РЕКОЙ. Встал на берегу на четвереньки и прильнул к ней лицом. 

РЕКА по-­матерински смыла мне слезы и успокаивающе похлопала меня по щекам. С возрастом я стал сентиментален и слезлив. Потом я закрыл глаза, и на меня тотчас, как по команде, накинулись знакомые кошмары. Тот же огромный рот крупным планом, как в кино, методично начал повторять: «Деньги! Деньги!... Где баксы, голый старик? Давай баксы!»

РЕКА! КУДА ЖЕ МНЕ ДЕТЬСЯ?

1997

наверх