Авторские воспоминания

Человек – соль земли
(Новый Завет)

ДЕТСТВО

Детство во многом определяет будущее развитие художника, да, наверное, и жизнь любого человека.

Недаром к нему обращены лучшие страницы книг прекрасных писателей. Сент-Экзюпери, которого я люблю, часто повторял: «Я родом из страны моего детства». Мог бы сказать и я, иронически перефразируя этот афоризм: «Я из страны моих бараков».

Не знаю, кому принадлежит честь создания этого архитектурного сооружения. С бараком у меня связана четверть века жизни. Остановлюсь подробнее на этой жизни, на том, где протекало детство, чтобы была ясней картина истоков моего творчества. В пятилетнем возрасте (в 1933 году) я очутился в Москве, куда переехали мои родители из Загорска, именно с этого возраста я хорошо все помню. Правильнее было бы сказать, что оказались мы не в Москве, а на ее окраине, жизнь которой в то время была колоритной и самобытной. Если ехали в центр, говорили: «Поехал в город».

Мы поселились в бараке, занимая в нем две смежные комнаты. Барак не был одинок, вокруг него расположились его собратья-бараки, разных видов и конструкций. Длинные, приземистые, чуть выше человеческого роста, с темными коридорами, бесчисленными дверями и даже двухэтажные бараки-красавцы, которые в соединении с приземистыми образовывали своеобразный «ансамбль».

И, конечно, были тут непременные спутники бараков: дровяные сараи, уборные, помойки, ямы, пожарные помещения, заборы всех видов, «кубовые » и даже голубятни. Этот «город» бараков примыкал к сосновому лесу, где еще ютились подмосковные дачи. Дачи, громко о них сказано, построенные около века назад с изяществом, порой фантазией и претензией, представляли тогда собой жалкое зрелище. Напоминали они старинную обшарпанную карету, стоящую на земле без колес, но с пристроенными к ней собачьими конурами и кроличьими клетками. Такие дачи были плотно заполнены жильцами, а жизнь в них текла своеобразно, как и в бараках. Когда мы приехали в Москву, место это, точнее трамвайная остановка, называлась «Пышкин огород» – по фамилии помещицы Пышкиной, владелицы большой плантации, снабжавшей город овощами. Я еще застал огород, без помещицы, естественно. Запомнил я растущую спаржу и крохотный домик, ей когда-то принадлежавший, – в нем у меня были товарищи. Вмещал он много семей: одна занималась извозом и держала лошадь, другая – корову, прочие семьи – разную живность. В то время живность была популярна, ее держали в сараях.

Между бараками и вдоль них проходила трамвайная линия, бегущая полями и лесом к Тимирязевской академии. Вокруг похожего на дворец здания – роскошный парк, пруды, гроты. С ростом «барачного города» трамвайная остановка была переименована, несколько странно, в «Научный городок». Громкие названия были тогда в моде. Так, например, «ансамбль» двухэтажных бараков, недалеко от нее стоявший, назывался «Кремлевские бараки».

На трамвайной остановке стояли две палатки, торговавшие водкой, пивом и ржавыми селедками (непременный атрибут этих напитков). Палатки эти были популярны, более того, любимы и порой облеплялись посетителями, как соты пчелами. За палатками – футбольное поле. Любительский футбол был единственным зрелищным событием в «Научном городке».

Барак наш стоял рядом с трамвайной остановкой и в море типовых собратьев представлял собой приятное исключение. Строился он по индивидуальному проекту, имел три секции, три кухни и прочие «вольности», к тому же был ведомственный и населен преимущественно научными работниками, которые хоть и составляли мизер в населении «городка», зато оправдывали название, данное трамвайной остановке. Нашим соседом по бараку был бывший прораб, строивший его. Проведя коллективизацию у себя в деревне, где-то на Рязанщине, он благоразумно предпочел перебраться в Москву, став строителем. В простодушии он нам поведал, что стройматериалы пропивались, рабочие делали барак тяп-ляп, уверенные в скором наступлении социализма. Кто же мог подумать, что жизнь барака затянется на четверть века!

В эти тридцатые годы шел бурный наплыв людей в город из деревень, основная масса оседала на окраине, в бараках. Каждым летним вечером слышались гармошка, частушки. Популярны были драки, имели они разное происхождение. Например, футбол, как правило, в конце переходил в драку, в коей принимали участие и болельщики. Бывало, что «перебравший » у палатки горячительного дурел и, поддразниваемый мальчишками и праздной толпой зевак, с налившимися глазами и булыжником в руке носился за толпой, пока всем не становилось скучно или пока не появлялся милиционер. Вообще-то милиционер часто дежурил на трамвайной остановке, так как в драках не забывали про ножи, и надо было сразу составлять протокол. Кроме этого, были еще беспрерывные дворовые драки.

Каждый уважающий себя двор числился «боевой единицей». К нашему примыкал двор, состоящий из двух больших и двух плоских бараков. Двор этот именовался «Соломонов», по фамилии двух братьев – воинственных вождей. Они были наши постоянные враги. Как боевая единица двор наш был плохонький – в драках нам часто попадало.

Во владения нашего двора входило два дровяных и пожарный сараи, помойка, особый сарай-туалет. Тогда это слово не употреблялось, всегда говорили «уборная». Она имела несколько дверей с висячими замками – одна дверь на две семьи, а ключ полагалось вешать в коридоре; горе тому, кто уносил его по рассеянности! Уборная была постоянным предметом споров и борьбы. Дело в том, что «зеленые горожане» из деревни, завидев знакомое заведение, направлялись к нему с определенным желанием. Но, увидав замки, робели. Не все. Некоторые своими грубыми лапищами срывали замки, тогда мы, дети, поднимали тревогу. Под крики и угрозы взрослых «нарушитель» выходил из кабины, мрачно огрызаясь в адрес «буржуев». Много хлопот доставляла вода. За ней приходилось ходить в «богатые» бараки, имеющие кубовые. Иногда гнали, говоря: «Самим воды не хватает», – скорее для порядка. Тогда приходилось идти до колонки, стоящей от нас в полукилометре. Зимой в сильные морозы колонки промерзали, и путешествие за водой затягивалось.

До школы я рос безвыездно в Москве, гоняя бесконечно по двору, лазая по сараям и заборам, околачиваясь около палаток. Разъезжал на подножках и буферах трамваев, собирал «бычки» для «докуривания». К моей чести, после сильного родительского «встряхивания» в семь лет курение бросил и больше к нему не возвращался.

Трамваи в то время часто сходили с рельсов, внося разнообразие в нашу мальчишескую жизнь. Они во множестве выстраивались друг за другом, а пассажиры, опаздывавшие на работу, шли бесконечными вереницами по путям вдоль нашего барака. Мы, как разведчики, сновали туда-сюда, передавая информацию. Трамвай ставили на место, и скоро все возвращалось в прежнее русло. Любимым занятием было класть спички на рельсы. Проходящий трамвай их взрывал к нашему огромному удовольствию. Мне приходилось выполнять обязанности по дому: ходить не только за водой, но и за продуктами. Обычно у магазинов стояли подростки – шпана; давая подзатыльники, они отнимали деньги у малышей. Требование начиналось с пятачка. Поэтому пойти в магазин и принести продукты значило проскользнуть незамеченным сквозь кордон шпаны. Правда, при взрослых они не осмеливались действовать.

Наша семья держала козу Майку. Ребенком я был несильным, и козье молоко преимущественно предназначалось мне. Гоняя по двору, неоднократно подбегал к окну, выпивал залпом стакан молока с куском черного хлеба и тут же снова включался в дело. Пасти козу и присматривать за ней полагалось мне. Когда ее продавали (не раз), она неизменно находила дорогу и возвращалась в свой сарай.

Заготовка дров делом было сложным. Пилка и колка их лежала на нас с братом и сыграла положительную роль в нашем физическом становлении. Сколько я помню, печку без конца перекладывали, так как она плохо обогревала и дымила. Лишь в последний год войны какой-то пленный румын переложил ее на славу, тем самым закончив наши мучения.

Семья наша жила бедно. Мать все время шила, на ней все держалось. Отец часто болел. По причинам, от него независящим, он менял работу. Позже, когда родителей уже не было в живых, я недоумевал: как отец, имея высшее образование, несколько специальностей, много научных, литературных книг, им написанных, ряд изобретений, ученую степень, находился в такой стесненности. Сколько помню, никто не имел новых вещей, они матерью латались, перешивались и в конце переходили ко мне как к младшему. Восьми лет меня отдали в школу, находившуюся далеко в лесу. Зимними холодными темными утрами с большим портфелем тащился я без энтузиазма на занятия. Наконец, неожиданно судьба сжалилась над моим бесцветным, серым детством и погрузила в незнакомый, волшебный мир. Этим миром стало рисование.

ПЕРВЫЕ ШАГИ В РИСОВАНИИ

Мой отец в молодости немного рисовал и мечтал быть художником. Ранняя потеря отца и другие трудности не дали осуществиться его мечте. Увидев еще в раннем детстве склонность к рисованию у старшего сына, моего брата, он всячески это поощрял.

Ребенком, не помню точно в каком возрасте, я заявил, что «хочу быть астрономом, пчеловодом или художником», но тогда  склонности к рисованию я еще не проявлял. В школе к этому предмету стал относиться не без удовольствия. Систематически начал заниматься рисованием поздно, лет с десяти. Неожиданно перерисовал зверей Ватагина из книги «Маугли». Отец, заметив это, тут же сшил альбом из дешевой бумаги, сказав, чтобы я рисовал с натуры. Была зима, снежная и холодная, однако я начал изо дня в день ходить на улицу и рисовать. С этого момента судьба повела меня по новому пути. Я рисовал все, что окружало барак: сараи, дома, лес, трамвайную остановку, пивные палатки. Этот интерес к человеческому быту остался у меня на всю жизнь. Первая акварель, мною сделанная, изображала «портрет» старой дачи. И потом, в течение долгих лет, любил делать «портреты» провинциальных домов, улиц, церквей.

В скором времени, летом, отец отдал меня для подготовки к поступлению в Московскую среднюю художественную школу, где уже учился мой брат, к замечательному художнику и педагогу Добросердову М.В. В течение двух месяцев я готовился, а потом сдал экзамены и поступил, даже пройдя одним из первых по конкурсу.

Хотел бы несколько подробнее остановиться на проблеме детских работ и первых шагов в рисовании. Прошло время гигантов Возрождения в искусстве, когда ученик находился у мастера два-три года – и получался Микеланджело. Или в 15 – 16 лет делал гениальные откровения, как Рафаэль. Это в прошлом, и даже трудно поверить, что это была та же планета и те же люди, так это далеко от реалий нашего времени. Двадцатый век открыл ценность детского творчества. Чем же оно так привлекательно? В нем с особой силой раскрывается непосредственность восприятия мира, вожделенная мечта художника. Почему у многих талантливых детей краски сгармонизированы, плоскость, пространство нигде не нарушены, присутствуют острота видения и прочие качества? То, что дети рисуют руками, это видно, но откуда же те врожденные «знания», которые незримо «руководят» ими?

Интуиция, творческая интуиция – вот тот бесценный клад, которым мы так часто пренебрегаем. Имея универсальный характер, она в каждой индивидуальности рождает его субъективные творческо-психологические зерна. Первые детские работы, в моем представлении, – это посев этих творческих зерен. Над детьми не тяготеют профессиональные знания, авторитеты и прочее; они работают подобно поющим птицам: в радости и увлеченности создаются рисунки.

Как бы сама Природа детскими руками изображает свои бесчисленные лики. Какая фантазия, неожиданные интерпретации осеняют детей! Посеянные в свободе, в неосознанном творческом акте, зерна эти должны позже помочь художнику-профессионалу осознать себя и вернуть себе свободу в искусстве.

И тут есть небольшой секрет: не каждому дано увидеть и понять свои первые шаги, оценив свои детские рисунки. Они, подобно компасу, показывают направление к самому себе, а это немало. Каждый состоявшийся художник знает, сколько ушло времени и сил на поиски, на открытие «себя К сожалению, мало кто из художников сохраняет свои ранние работы. За долгие годы учебы они начинают казаться ненужными, выбрасываются, теряются. Да, профессиональная учеба, школа необходима будущему художнику — она учит нас «ходить» в искусстве. Но научившись «ходить», мы должны вернуться домой. Без этого «хождение» теряет смысл. У меня чудом сохранилось немного детских рисунков. Пройдя уже после института долгий, сложный путь; кажется, на пятом десятке лет я «набрел» на папки с ними. Рассматривал, изучал, проецировал на свое творчество и укрепился в понимании своего пути. Именно тогда я и пришел к выводу о важности детских работ.

По сути, 10 лет профессиональной учебы и 10 лет, если не больше, творческого развития заканчиваются медленным возвращением к себе «домой». И возвращаешься уже не ребенком, а взрослым человеком с жизненным опытом и своим мировосприятием. И странное дело! Неожиданно открываешь, что твои юношеские, чистые, неосознанные работы не хуже и не лучше того, что создал за эти длинные годы, оно в них — зерно всего последующего творчества. Так в зерне кедра уже заложен весь могучий зеленый великан. Будем же с серьезностью и вниманием относиться к своему детскому творчеству.

МОСКОВСКАЯ СРЕДНЯЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ШКОЛА

Добрым, «мягким», семейным домом осталась школа в сердцах учеников. Она родилась в 1939 году, в Москве усилиями представителей творческой интеллигенции – Барсовой, Качалова, Грабаря, Соколова-Скаля и других славных личностей. Это была первая в Москве школа такого типа и помещалась она в небольшом четырехэтажном здании на Каляевской улице в доме № 1. В этом помещении школа просуществовала чуть более двух лет вплоть до войны. Мое поступление произошло в 1940 году, и хотя срок жизни школы был еще невелик, она уже имела свой облик, дух и направленность.

Она располагалась в живописном месте. Старые московские дворики, переулки пожарная каланча, бани, церковь на Подвесках — все это притягивало нас, и мы в свободное от занятий время упоенно рисовали. Влюбленность в этот старый мир Москвы у меня осталась навсегда и перешла потом в увлечение провинциальными городками. Нас никто из педагогов не заставлял этот мир рисовать. Окружающую школу красоту мы рисовали бессознательно, как и подобает детям.

В школе был полумрак, лестницы с мягкими коврами, кругом царила тишина и сосредоточенность. Она рождалась от священнодействия, происходившего на верхних этажах, отведенных под мастерские. Для нас, учеников-новичков, старшеклассники были мифическими, полулегендарными личностями. Они творили в мастерских, зачастую даже не выходя на перемену. Мы, малыши, ходили на цыпочках, робко заглядывали в мастерские. Робость наша происходила от чрезмерного уважения и восхищения работами, стоящими на мольбертах. Несколько имен у нас не сходило с языка. В школе уже тогда зародилась идея «института талантов», которая впоследствии активно культивировалась. «Таланты » — наиболее одаренные ученики. Они были окружены вниманием, восхищением, преклонением, и мы все за ними тянулись. Явление это имело в школе созидательный смысл и плодотворные последствия. Любовь к искусству, чувство уважения и поклонения таланту — все это осталось у нас на всю жизнь. Год, проведенный в МСХШ на Каляевской улице, создал хорошую почву, заложил фундамент для будущего развития, я бесконечно благодарен судьбе за это.

В напряженное военное время школа продолжала работать.

МСХШ В БАШКИРИИ 1941–1942 гг.

Воскресенск — большое степное село в Башкирии, куда была эвакуирована наша школа сразу в начале войны.

Сначала приехала большая партия школьников, чуть позже еще две-три небольших, и практически вся школа оказалась в этом селе. Громадное предуральское село – таких огромных мне не привелось потом видеть – приняло нас радушно, отдав школе почти все свои общественные здания: два помещения под специальные дисциплины и пять под общежития.

Честь и слава директору Н.А. Карренбергу, чьим титаническим упорным трудом держалась в это трудное время школа, спаявшись единой семьей. Хвала всем педагогам, отдавшим свои силы ученикам, воспитавшим в нас любовь к искусству и открывшим наше призвание. Трагические события, связанные с войной, потерей родителей, смертями и болезнями учеников, голодом, нравами, сплошь да рядом воскрешающими «бурсу», не заслонили в памяти главного. Два года, проведенные в Воскресенске, явились своеобразной суровой кузницей жизни, сформировавшей наши детские, юные души. Влияние это наложило отпечаток на творчество многих ныне известных художников, бывших учеников МСХШ.

Удивительная вещь! Человек стремится всем своим существом к спокойной, сытой, счастливой жизни, к «земному раю», а по прошествии лет годы эти выглядят серо и бесцветно. Напротив, все, что пугает, напрягает воображение, часто оседает в памяти как яркие, необходимые для личности и значительные страницы жизни.

Бесчисленным калейдоскопом, сменяя друг друга, набегают даже по прошествии стольких лет Воскресенские впечатления. Пейзажное мое призвание накладывает на воспоминания свою специфику. Бытие, природа загораживают многое, и это в первую очередь я помню и осознаю.

Для меня, выросшего на окраине Москвы и никуда не выезжавшего до 12 лет, природа Предуралья предстала огромным, живым, стихийным «существом», и потом никогда ничто не могло эту ее сущность заслонить.

Гигантские снежные великаны окутывали царевну-зиму. Снега выпадало столько, что виднелись одни крыши и трубы с поднимающимся к небу дымом. Из домов приходилось буквально выкапываться наружу. К бесконечному, все покрывающему снегу присоединялся мороз. Он лютовал, и все живое замирало, даже птицы падали на лету. К счастью, в такие дни стояла тишь, и мы, одетые в легкую одежонку, которая с трудом удерживала тепло в трясущихся, истощенных наших телах, бежали трусцой, несмотря ни на что, в школьную столовую.

Вдруг после жестокого мороза с утра небо становилось иссиня-синим, в величавом уборе инея стояли громадные березы, окружающие церковь. Снег блестел, искрился алмазами так, что больно было смотреть. Находились смельчаки, которые писали эту красоту прямо с натуры.

Наступали лунные ночи, все заливалось таким ярким светом, что, казалось, можно было читать на улице. От морозного лунного света, скрипа снега воздух звенел пугающе громко. Именно в такие ночи выходили мы, цепочкой направляясь в сторону больничного забора. Забор состоял из дивных сухих бревен, уложенных в пазы стояков. Несмотря на предательский скрип, разбирали бревна и несли в общежитие. Далеко за полночь, когда дым упирался прямо в бездонное звездное небо, а в печи полыхали чудные дрова из распиленных бревен, мы лежали полукругом в блаженном, миражном состоянии видений. Разомлевшие, глядели на жаркие красные угли, где в глубине лежала картошка.

О вожделенная мечта голодного человека! Печеная картошка, что может сравниться с тобой по вкусу! Периодически кто-то «выкапывал» ее, уже готовую, кочергой и перекидывая ее, раскаленную, с ладони на ладонь, издавал особые урчащие звуки удовлетворения. Обжигая рты, начинали жадно есть, некоторые же гурманы не спеша ножичком обрабатывали обгоревшие бочка картофелины.

Не всегда кампания по заготовке дров имела успех. Неожиданно среди ночи откуда-то появлялся директор Карренберг и расстраивал планы.

Бесконечно длинная зима имела, наконец, и предел. Весна наступала напористо, бодро, неистово изгоняя зиму. Село Воскресенск примыкало к «венцам» (так называются небольшие, всхолмленные горы, поросшие преимущественно дубняком). Вдоль венцов текла река Тор, разделяя село на две части. По весне река быстро мрачно темнела, вспухала — и вдруг бросалась все крушить и затапливать.

Рыжие волны, крутя и опрокидывая льдины, набрасывались на большой крепкий деревянный мост с волнорезами впереди. Небо серого, влажного, тревожного дня все ниже и ниже опускалось, что-то нашептывая неистовой воде, передавая ей новую сокрушительную силу, и тогда мост начинал трепетать, подрагивать и медленно разваливаться. Отчаянные парни перебегали по нему, рискуя упасть в пучину.

Мост стонал, жалобно прощался с толпой, стоявшей на берегу и молчаливо наблюдавшей его гибель. Высвобожденная из-подо льда вода стремительно врывалась в огороды, беря в плен изгороди, бани, кузницы и подбираясь к домам. И тут можно было увидеть, как среди клубящейся воды, рева, шума, непонятно где стоял смельчак и рисовал.

Наступал теплый май, приближалось спасительное жаркое, душное лето. Мы вылезали на железную крышу и, как сонные мухи, грелись на солнце. С появлением первых ягод шли на венцы. Я выбирал, карабкаясь, лобастую поляну и на четвереньках вползал в земляничное раздолье. Ползал, ползал, пока неожиданно не оказывался на спине; время исчезало, голубое небо, покачиваясь, завораживало, убаюкивало. Сладостное безвременье голодного человека в земляничной стихии непередаваемо.

Лесная клубника, появляющаяся позже, росла дальше, на вырубках. Ради нее надо было подняться на самые венцы. Здесь, среди пней, коряг, полян были ее владения. Клубника ловко пряталась в траве, была невелика. Зеленоватая, с чуть розовым бочком, она требовала усилия, умения ее собирать. Положенная в рот, вызывала блаженную истому, медовая ароматность растекалась внутри. Глаза чуть прикрывались, язык делал нежное-ласкательное движение, сдавливая ягоду, и на миг наступало оцепенение. Неужели только голодному человеку ведомы эти блаженные минуты ощущения благостности даров Земли? Большая часть длинного жаркого лета выпала из моей памяти или горячая пыль его вовсе заслонила. Зато осень, бесподобная, очаровательная осень не изгладится никогда.

Горы-венцы становились огненно-медными, с лиловыми переливами. Густое золото дубов гудело, как звон колоколов. Стояли тихие торжественные дни с особыми хрустальными звуками, рождаемыми этой прощальной красотой. В такие дни мы уходили далеко в горы, где росла черемуха. Черемуха на венцах, дерево немалое, стояла вся покрытая крупными ягодами. Лезешь на дерево, устраиваешься там поудобнее и ломаешь ветку за веткой, ртом обрывая сочные терпкие ягоды. Уже насытившись, ищешь глазами самую крупную ягоду, и вдруг неожиданно с высоты дерева видишь безмерное красочное кипение осени. И цвета осени раздольные, былинные, могучие. Умиротворенные, уставшие, с синими от ягод черемухи ртами, спускались мы в родное село с гор, залитых вечерними, дрожащими, золотыми солнечными лучами.

Голод пришел не сразу. А когда пришел, нами не осознавался до конца. Мои товарищи по классу, дети-подростки, не отличались предприимчивостью. Наше общежитие называлось старшеклассниками иронически — «образцы». Свое название и свой характер поведения имело каждое общежитие. Вместе с голодом у некоторых появились и «бурсацкие» нравы, что, в целом, не красило школу. По неписаному закону живность, удалившаяся хотя бы недалеко от села, считалась дикой и подвергалась ловле предприимчивыми и смелыми нашими старшими собратьями. Удачной была охота за грачами. По весне, запасшись мешками и палками, «охотники» отправлялись далеко на реку Нугушь. Здесь в изобилии стояли деревья с грачиными гнездами. С риском вскарабкавшись на них, начинали производить «экспроприацию» молодого, чуть умеющего летать потомства, к громкому неудовольствию родителей. Набив мешки дичью, удовлетворенные, возвращались в общежитие. Пир был велик! В раскаленной печи варились в котлах птицы, а их собратья, ощипанные, но живые, бродили между топчанами, ожидая своей очереди. В одном из общежитий было охотничье ружье, катали дробь из тюбиков, порой гремели выстрелы, и тогда пороховой дым полз по комнатам.

Следопыты, как-то обследуя тщательно свой дом – общежитие, обнаружили в подвалах залежи картофеля, тогда бесценного продукта. Это открытие держалось в строгом секрете.

В разгар голода и трагического состояния на фронтах войны пришла кому-то идея провести в школе маскарад.[/INDENT

Юноши и девушки постарше, в отличие от нас, тихих, безынициативных и робких «образцов», загорелись и стали усердно к нему готовиться. Голодная молодость воспламенила воображение, творческую фантазию и совершила чудо. Маскарад получился поразительный! Больше скажу: что-то в нем было мистическое, как «пир во время чумы». Тяжелая волна напряжения превратилась, очистившись в наших душах, в детским радостный восторг — такова была сила маскарадной феерии. Потом еще долго мы с удовольствием вспоминали те или другие костюмы. Для меня это был единственный и последний маскарад в жизни, и как же мне его забыть!?

Память невольно хранит и бурсацкие выходки, хотя вовсе не они составляли главный фон нашей жизни. Существенным, определяющим было рисование, учеба. Именно здесь, в Воскресенске, развился с наибольшей полнотой, как я говорил раньше, «институт талантов». Все мы были под воздействием имен Пурыгина, Суханова, Максютова, Година и многих других, кто замечательно работал. Выставки производили ошеломляющее впечатление, не менее интересными были общие курсовые работы. Преклонение перед этими работами, восторженный ореол вокруг авторов — все это благотворно действовало на наше воспитание.

И теперь, по прошествии стольких лет, когда удается увидеть работы этих художников, как и тогда, поражаешься неизменности высокого качества. Может быть, творческий расцвет пришелся у некоторых именно на юношеские годы. И такое бывает!

Поражает одержимость и творческая энергия голодных подростков и юношей в такое нелегкое, тяжелое время. Как-то, несколько лет назад, мне удалось прочесть письма ныне покойной Ляли Шегаль, которые она периодически писала в Москву своему отцу, известному художнику. Содержание писем-отчетов – это повествование о своей каждодневной работе, рассказы об удаче в живописи того или иного товарища, о трудностях с красками, холстами, о высказываниях педагогов, о постановках в классе и многое другое. Нигде ни строчки о холоде в помещениях, где приходилось работать, о голоде, который наступал, о плохой одежде, о бесконечных снегах и морозах. Безграничная вера и любовь к искусству пронизывает дух писем и всю атмосферу того времени.

Как жалко, если не преступно, что из-за «новшеств» в МСХШ в 50-х годах работы Воскресенского периода, хранившиеся в методическом фонде, были частично утеряны, уничтожены. К счастью, небольшая часть была сохранена учениками в домашних коллекциях. Мне представляется нужным, полезным издание книги об этих двух годах, проведенных МСХШ в Воскресенске, – с литературным текстом, с воспоминаниями бывших участников и, конечно, с репродукциями.

ПЕРЕСЛАВЛЬ-ЗАЛЕССКИЙ

Вскоре после окончания института им. Сурикова нам с женой предложили быть художественными руководителями в доме творчества в городе Переславле-Залесском, на родине Александра Невского. Город был старинный, древний, со многими памятниками, монастырями, с озером и рыбацкой слободой. В нем я пробыл два года и позже многократно в него приезжал. Могу сказать, что атмосфера и среда этого города меня сформировала как художника и определила мои пристрастия на многие годы.

60-70-е годы, годы оттепели, создали благоприятный климат для творческой работы. Правда жизни, интерес к «маленькому человеку», его жизни и быту надолго вошли в моё сердце, определив путь в искусстве. И по сей день я не изменил своему влечению.

За горами и лесами стоит в центре России дивный древний город Переславль. Велика и значительна история этой земли! С твоих холмов на берегу Плещеева озера Александр Невский начинал свою легендарную жизнь. Грозный закладывал здесь крепости-монастыри. Юный Петр создавал первенцев будущего русского флота. Среди оставшихся немногочисленных городов Отечественной истории Переславль донес до нас память своей былой красоты, малую часть своего прекрасного лика. Мы любим тебя, земля Переславская, вечно будешь ты дорога сердцу русского человека.

Судьбой было уготовано определить меня в этот дивный город.В нем я прожил безвыездно два года. Кого благодарить мне за этот дар, за эту радость?

Глубокой осенью 1959 года мы с женой, И.В. Шевандроновой, приехали в дом творчества им. Кардовского в качестве художественных руководителей. Дом возник недавно, не имел еще ни опыта, ни традиций. Я сразу был пленен, очарован поэзией, жизненной энергией Переславля. Рынок — невообразимый рынок! Толпы людей, обилие лошадей, скота, возов сена все это море живности в воскресный день перекрывало Ярославское шоссе, и автобусы муравьиным шагом, еле-еле пробирались по своим маршрутам. В рыбачьей слободе река Трубеж кипела от снующих лодок; рев моторов угасающим жарким вечером заглушал все городские звуки.

Мне кажется, XX век ярче и своеобразнее входил в жизнь именно небольших, старинных городков с вековыми традициями. Пребывание в этом городе на много лет определило мое увлечение провинцией. И не только мое, но всех моих товарищей, с кем я работал в это время. Собираясь в Переславль, мы пригласили группу московских художников: Г. Захарова, Э. Браговского, Е. Зверькова, И. Попова, А. Макарова и других.

Как я сказал, дом творчества был «молодой», слабо оборудованный, мастерских, кроме каретного сарая, тогда не было. Естественно, по преимуществу работали с натуры. Мои сверстники по институту и художники из областных городов жили в самом доме Кардовского, где была и кухня, и столовая, на редкость дружно, одной семьей.

Зависть, ржавчина тщеславия не касались наших сердец. Изъяны характеров тогда не замечались. Неподдельная радость за творческие успехи друг друга нас объединяла и оплодотворяла. Веселость, светлая, незамутненная радость, бьющая через край, шутки, выдумки, не умолкающий юмор – все это составляло наш быт. Это происходило от молодой, неискушенной дружбы, крепкого здоровья, чистосердечия, подсознательной веры в счастье и от ожидания будущего. Сознание своего становления в искусстве делало работу напряженной, полной отдачи. В этих условиях этюд с натуры, превращенный в законченное произведение, — это стало целью и идеалом.

Была зима, снежная, с морозами, иней необыкновенной красоты покрывал старые липы в парке. Река Трубеж, не замерзающая зимой и впадающая в Плещеево озеро, составляла колорит старинной рыбачьей слободы. После завтрака большинство художников уходило именно туда или в город.

В данных обстоятельствах фантастическую масштабность стала приобретать фигура Эдуарда Браговского. Характер, темперамент, жизнерадостность, открытость, хватка, выдержка в работе и все окрашивающий талант — придавали ему магическую силу. В крепкий мороз, когда солнце с трудом пробивало воздух и отовсюду был слышен только скрип шагов, с метровым холстом исчезал он за воротами Дачи.

Давно уже — кто послабее — вернулись, замерзшие и уставшие, грелись и приступали к обеду. Вдруг дом облетала весть: возвращается Эдик. Бросали обед и гуртом шли смотреть работу. В море восторга, одобрения громче всех смеялся и радовался сам автор. Браговский был в ударе, счастливом ударе, особом блеске своего таланта. Именно в этих условиях проявились его качества прирожденного живописца. Мгновенная реакция, активные пластические решения, смелость обобщения, тональная изысканность, органическая законченность делали произведения Браговского неотразимыми. Влияние его на всех нас было огромным, плодотворным. Рядом с ним работали не менее известные художники  Е. Зверьков, И. Попов, А. Макаров, Виктор Попков, но они тогда не имели такой популярности и влияния.

Часто художники пользовались автобусом дачи для поездок в окрестности Переславля и в соседние древние города. Архитектура этих городков зимой неповторима, и кто из собратьев этого не видел, того можно только пожалеть.

Как-то ехали долго зимней дорогой, убаюканные однообразием леса, и вдруг уперлись прямо в огромные, мощные стены Борисоглебского монастыря. Это было неожиданно, машина поехала вдоль стен, повернула за круглой башней и ах... Ничего подобного я не видел и не представлял, что такое еще может сохраниться.

Оговорюсь сразу, Борисоглебские слободы с монастырем XVI века затерялись в глубинке, далеко от проезжих дорог, где-то между Волгой и Ярославским трактом. Это обстоятельство сыграло немаловажную роль в их судьбе и сохранности. Сразу поразила своей небывалой красотой надвратная церковь с воротами и круглыми башенками по бокам. Захватывало все: нарядность, какая-то особая торжественная веселость, цветные изразцы, орнамент, узоры и крутом белый, чистый снег. Тут же к стенам монастыря лепились всевозможные палатки, магазинчики, синие, Голубые, с вывесками, которые можно встретить только в такой провинции. Бегают фыркающие лошади с инеем на ресницах; в розвальнях краснощекие, цветные бабы, гулящие мужички. Многолюдно, народ снует, прямо как на улице Горького. К монастырю примыкают невообразимые улочки и конюшенный двор, невероятно колоритный.

Чуть дальше, наискосок, стоит на трассе маленький уютный синий ресторанчик. Там всегда много народа разного, шоферов, так как стоит он на перевалочном месте. После работы сидишь, замерзший, с другом, непринужденно беседуешь; весен-не-зимнее солнышко пронизывает и занавески, и небольшую комнату-залу. Кажется, ты присутствуешь на дружеской трапезе: кто-то попросит спичку или папиросу; движение официанток с ярославским говорком создает неповторимый ритм.

О дорогой Борисоглебск! Сколько раз мы были гостями зачарованными и увозили в сердцах память о твоей красоте! На глазах уходит та наивно-простодушная, неповторимая жизнь русской провинции.

Поездки эти составляли особую прелесть в работе творческих групп и были разнообразны. Как забыть любимые путешествия на старую мельницу – по весне, с первой зеленью! Она стояла далеко за городом, в стороне от дороги. Мельница была старая, но еще действующая, пусть и редко, с плотиной, омутом, прилегающими постройками – сараями и, конечно, с петляющей рыжей речкой.

Мы еще застали немолодого, молчаливого мельника, казалось, что в морщины его лица забилась мука, и старуху мельничиху, тоже молчаливую, тихую, обычно сидящую в избе. Обрыв подковой подходит к мельнице, на речку с него открывается изумительный вид. Нежно-розовые пашни лентами сбегают с дальних холмов, огибая лесочки и все ниже опускаясь к речке. Море черемухи в пору цветения бушует белой пеной вокруг мельницы. Все вокруг – серебряные крыши построек, темный омут, плотина – все привносит в пейзаж такую ностальгическую, особую русскую ноту, что душа просветляется.

Могучий серебристый тополь, росший через дорогу от Дачи Кардовского, был моим любимцем. Даже скажу, что к этому древу у меня — особые чувства, восхищение, память... Нечто похожее на родственность, если таковая может быть. По весне тополь зацветал, превращаясь в дерево-сад. Вся трепещущая нежно крона под майскими ласковыми ветрами шелестела, играла листьями, серебром заполняя голубое небо. А ночью, майской лунной ночью, тополь протягивал свои длинные мощные ветви, они соединялись, растворяясь в бездонном небе, и сквозь них видны были цветные звезды.

В бурю, в лихую погоду стволы-гиганты, раскачиваясь, плотным шатром листьев издавали такой мощный, осознанный шум-говор, что невольно вспоминались былинные великаны. Серебристый тополь рос в могучем триединстве: три ствола, три разных брата. Выйдя из одного корня-семьи, стояли вместе, не мешая друг другу. Тополь-дерево, пусть могучая сила твоя олицетворяет эпическую историю земли со славным именем Переславль!

ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ – ДЕРЕВНЯ ПРИЛУКИ

Прилуки – маленькая деревенька на берегу Оки. Некогда это была богатая слобода московских купцов и мясников, державших скот на пойменных заливных лугах. Громовы, Когтевы – фамилии, оставшиеся в наследие прилучанам. Волна времени прокатилась через деревеньку. Богатые купеческие дома были проданы на вывоз, оставшиеся состарились, обветшали, но и в таком виде выглядят весомо и грозно. В Прилуках я осел по воле случая. Удивительная вещь! Человек в жизни чего-то не хочет, сторонится, противится, но неотвратимое приближается к нему, втягивает, поглощает. Проходит время, он становится его частью и считает за благо случившееся. Нечто подобное произошло и со мной.

Воспитанный Московской средней художественной школой на тесовых северных деревнях, легких качающихся лавах, проложенных через рыжие лесные речки, еловых и березовых лесах и обожествлении серо-жемчужных тихих дней, я просто боялся, не выносил крашеных крыш, ярких веранд, сосен, ветел, ровных, не всхолмленных мест, зелени и заливающего все яркого солнца, то есть того, что было в изобилии в Прилуках. Далеко не сразу, с годами «смирился» я с Прилуками. Теперь, по прошествии лет, деревенька эта для меня – желанное место, и без нее не представляю себя.

«Чистым» пейзажистом я никогда не был, пейзаж меня интересует в связи с человеком и его бытом. Возможно, мои мотивы в Прилуках определились тем же пристрастием; несколько старых внушительных домов, деревьев, их окружающих, – и все это на фоне высокого заречного Тульского берега, - в общем-то, немного. Уже далеко не один раз все это рисовал. Приезжая, обхожу свои «владения» с убеждением, что все нарисовано. Проходит несколько дней – и вдруг открываю для себя новые возможности работы. Необычный день, иное освещение – и все заново меняется и притягивает. Упорство, с которым я рисую одни и те же мотивы, иногда меня смущает, но должен признаться, что делаю это с увлечением, как бы впервой.

Если постоянство – свойство моей натуры, зачем насилие?

Понял, что умение прислушиваться к себе очень важно в нашей работе. «Вживание» в новые окские места идет у меня крайне медленно. Несколько лет работы не дали пока ощутимых результатов. К чему я стремлюсь в пейзаже? Мне кажется, что дурно унаследованный импрессионизм в работе с натуры привел к утрате многих ценностей. Вернуть пейзажу необходимую пластическую конструкцию, поэтическую образность, картинную значительность, не отказываясь от открытий импрессионизма, – дело моей мечты. Выходя с холстом на облюбованное место, говорю себе: «Создай композицию пейзажа подобно готическому собору, где каждая маленькая деталь – на месте, и служит ясности общей идеи». Но рука, за много лет привыкшая делать совсем другое, с трудом справляется с новыми задачами.

Работа с натуры меня больше всего увлекает, хотя замыкаться только на ней считаю для себя опасным, поэтому сочетаю ее с работой по памяти. Бывает так: просыпаюсь среди ночи от того, что раскаленное за день небо задыхается сполохами. Они идут за Окой, по Тульской стороне. Сполох прорезает тьму и своим трагически-дрожащим светом выхватывает далекие поля, леса. Сквозь этот мгновенный свет видно уходящую грозу, кусок остывающего неба. Этот образ инстинктивно западает в память – и вдруг зимой неожиданно всплывает и настойчиво встает перед глазами. Надо взять холст и нарисовать.

Когда наступают ранние осенние сумерки и темень быстро сгущается, люблю выйти из дома, где так тепло натоплена печь. Чернота пугающе обступает меня. Делаю на ощупь робкие, слабые шаги в сторону калитки. Ступая как слепой, не сдаваясь, двигаюсь вперед. Вижу – передо мной в небе слабо, чуть угадываясь, зажглась звезда. Глаза понемногу привыкают, и вдруг замечаю мириады звезд, покрывающих небо. Шаги становятся увереннее, и вот я в поле. Бесчисленные галактики склонились надо мной и обступили со всех сторон. Где темнота? Чего я боялся? Еле слышный далекий звук летящего самолета перемешивается с лаем собаки, слышным с заречной стороны, и все гаснет, замирает в мироздании. Небо! Какое емкое слово, как оно много вмещает. Сделать бы произведение, хоть чем-то напоминающее его глубиной, сложностью и многозначностью!

В Прилуки я попал, когда здесь еще был колхоз. Утром играл рожок пастуха, и стадо медленно уходило в луга. Ночью пела гармонь, слышался смех девчат и парней. Дивные пойменные луга простирались вдоль Оки. По ним, петляя, вся обросшая ветлами, лениво текла Лопасня, впадающая в Оку недалеко от деревни. Эти луга и вызывали к жизни Прилуки более ста лет. Запах и красота всевозможных трав в рост человека, пение птиц, стрекотание, порхание из-под ног стрекоз, бабочек, жуков, и над всей этой благодатью – шатер голубого бездонного неба – все это составляет особую прелесть моей деревеньки. За рекой – высокий Тульский берег.

Давно уже наша сторона стала совхозная. Часть людей, на славу потрудившихся, ушла на пенсию, другие живут в Москве и приезжают лишь на лето. Деревенька объявлена неперспективной, нерентабельной. Ревниво слежу за переменами в Прилуках. Меня мои «владения» стали огорчать. В любимую сосну попала молния, дерево усыхает. Пару красавцев-тополей решил «омолодить» один прилучанин и с этой целью их вдвое укоротил. Его пример нашел подражателей. Но «неблагодарные» тополя, постояв непомерно высокими пнями, все же умерли. Находчивый хозяйственник городского хлебозавода перегнал в Прилуки целый троллейбусный парк списанных машин. Их установили на берегу Оки, и летом в них живут довольные хлебозаводцы. С концом летнего сезона троллейбусы ставят стройными рядами под окнами моего дома.

Да, моя деревенька тяжело больна. И однако нигде я себя так хорошо не чувствую, как в ней. Сроднился, и она стала частью моего существа. В Прилуки стремлюсь и приезжаю во все времена года, как только представляется возможность, и, конечно, лето целиком провожу здесь. Современная жизнь в большом городе с быстрым ритмом, где, как в воронку, затягивает мнимая деятельность, разрушает сосредоточенность, душевный покой, и работа останавливается. После слякотной бесконечной зимы вырвешься весной в Прилуки, выйдешь на веранду, и – о, радость! – первый весенний неуверенный стук дождя! Земля вся замерла в ожидании чего-то значительного. Дыхание ее с первыми дождевыми каплями источает особый запах, ни с чем не сравнимый. Неожиданно к дождю примешался еле заметный снег. Прошло немного времени, и вдруг он повалил большими влажными лохматыми хлопьями, будто спешил, сознавая свою слабость перед силой наступающей весны, и залепил плотно все, что мог: землю, дома, деревья.

Проснулся утром, и – чудо! Все белым-бело. Снег лег рыхло, создав полную иллюзию зимы. Он шел долго, всю ночь, весь, вероятно, израсходовавшись. Это в конце-то апреля! Свет, светло-жемчужный, мягкий, разлит кругом. Воздух очистился от падающих снежинок до прозрачности ключевой воды. Еле заметный ветерок качает верхушки деревьев, и от этого все время сыплет мелкий снежный бисер, да срывающиеся шапки снега с той или другой ветки стремительно и беззвучно летят к мягкой земле. Молодая березка под окном согнулась буквально пополам под тяжестью и замерла. Солнце все настойчивее пробивая пелену крохотных снежинок, кладет свои неяркие блики на этот царственный кратковременный наряд. Уже отогревшиеся теплые капли устремились с крыш, разрушая великолепие.

Увлажненный, отяжелевший снег еще крепче нажал на могучие сосновые ветки... треск, и изуродованная ветка с сырым снегом шумно падает на землю, а слабая молодая березка кротко стоит в ожидании, когда снег ослабеет сам. Придет время, и она отряхнет с себя остаток снега и гордо выпрямится свечой.

Умение терпеливо ждать необходимо и художнику. Ведь талант, получаемый им, должен возмужать и созреть, лишь тогда он даст необходимые плоды. Этот момент индивидуален, и каждому – свой срок. Признание редко спешит навстречу подлинному таланту. Остаться самим собой и терпеливо ждать – единственная дорога для художника. Выдержка во времени вознаградится. Сегодня путь художника мне представляется таким. Может быть, это не так?

Первый неуверенный шум весеннего дождя, кратковременное превращение весны снова в зиму и многое другое спасительно-целебно действует на мою душу, возвращая ей постепенно необходимый мир сосредоточения, вытесняя из нее мелкое, суетливое тщеславие.

Тишина – предмет вожделения пейзажиста – опускается над моим домом. Это гавань, куда не долетают океанские волны городского шума. Именно в ней, не спеша, зреет лучшее, что в нас есть, – светлые добрые порывы, произведения, созданные целиком из любви к работе. Бескорыстный труд дает радость – лучший дар, получаемый художником за его работу.

А.А. Тутунов

(Опубликовано в альбоме «Андрей Тутунов». Волжская картинная галерея, 2014. С. 5-52).

наверх