Большой вклад в наше искусство

Мне хочется вернуться к тому времени предвоенного Ленинграда, когда литографская мастерская Союза художников была удивительной школой, не только школой, я бы сказал, кузницей ленинградской графики. В общем, это был золотой век, может быть» он потом и возвращался и вернется еще, но уже в другой какой-то ипостаси. Я начинал там совсем молоденьким, пробовал работать на камнях, и я помню эту тогдашнюю атмосферу. Целая группа ленинградцев (кто-то из них был уже известным мастером, кто-то еще совсем неизвестным) собиралась там. Это был дружный коллектив, постоянная взаимная помощь в смысле овладения литографской техникой. В мастерской ставились даже какие-то технологические опыты. Там часто с такими опытами выступал Николай Андреевич Тырса: он впервые у нас ввел размывку на камне, тогда еще никто этого не делал. Он приносил свои акварели и совершенно свободно разливал тушь на камне, получались великолепные вещи. Рудаков тогда делал иллюстрации к Мопассану. Причем все было по-товарищески, по-дружески, все подходили, все смотрели, никто не таился. Рудаков делал в то время карандашные шаржи на Н.А. Тырсу. Того это несколько задевало, но как человек умный, обладающий юмором, он посмеивался, хотя видно было, что ему это часто начинало претить, потому что Рудаков входил в раж и каждый раз, приходя в мастерскую, раскидывал целую выставку таких шаржей: Тырса ухаживает за барышней, за этакой пейзанкой, Тырса в канотье, Тырса с тросточкой (хотя Тырса не ходил ни в канотье, ни с тросточкой), Тырса верхом (тут, очевидно, возникала ассоциация с Мопассаном). Удивительно талантливые это были рисунки.

Потом это узкое помещение загромождалось огромной фигурой Евгения Адольфовича Кибрика, который шумно приходил с вариантами к «Кола Брюньону», когда шла Ласочка, Кола, варианты на камнях. Кто-то толпился вокруг одного художника, кто-то около другого, очень милая была обстановка. Пакулин, я помню, делал по своим этюдам красивый эстамп, рядом Пахомов работал. Потом появился и начал осторожно работать на камне Анатолий Каплан, который вначале еще боялся камня, что-то часто соскребал, говорил, что у него не выходит, а потом мы знаем, каким блестящим художником он стал. Вот Мариам Асламазян работала там, приходила, поражала всех персидской красотой и восточной яркой красотой своих работ. А сейчас смотрю на ее портрет, сделанный Лидией Тимошенко в те годы, с удовольствием сравниваю Мариам с ее изображением и думаю, как остро и точно этот портрет сделан. Это одна из лучших вещей. И вот в этой обстановке такого подлинного Ренессанса ленинградской графики (это была и книжная графика, и эстамп) Лидия Яковлевна тоже работала в цвете на камнях. И так же, как все, приглядываясь к работе других, я смотрел, как она работала над «Катюшей». Лидия Яковлевна внесла свой, очень большой вклад в этот расцвет графики, который действительно и до сих пор не перекрыт. Есть у нее и другие достижения, но этот период — он сохранится. Я помню, как Лидия Яковлевна печатала «Катюшу». Пробы были очень разные. Гармония, которая существует здесь и потом повторяется уже в 50-х годах несколько изменено, была совсем другая. Начиналось это с очень деликатных отношений холодного и теплого. Мы были свидетелями того, как снимался свежий оттиск со станка. Когда эта вещь была завершена, она явилась гимном юности, это действительно какой-то символ — ее можно сравнить, например, с «Флейтистом» Мане —для своего времени. Мы знаем, что «Флейтист» был взят на вооружение движением Сопротивления. А «Катюша» для того периода была олицетворением всего светлого, хотя сам этот период совсем не был столь светлым. А из нее исходило именно какое-то свечение юности, радости жизни. Да, собственно, мне кажется, что эта тема потом продолжалась и во всех работах Лидии Яковлевны — и довоенных и послевоенных.

 В 40-м году я переехал в Москву, и больше там в мастерской мы не встречались, а после встречались уже на почве иллюстративных работ, постоянно встречались на выставках. И я очень хорошо запомнил порывистый характер Лидии Яковлевны. Всегда забота о чем-то, всегда спор, или шумное удивление, или горячее возмущение, или радость. Она действительно не могла жить ровно, на полутонах. По-видимому, в этом смысле лицо художника, то, которое мы видим на холстах, и лицо в жизни — едины, они всегда как-то соприкасаются. Очень редки случаи, когда человек один в своем искусстве и другой в жизни, в быту. Д.А. Шмаринов писал о том, что она никогда не думала о выгоде, о том, что выгодно сейчас делать, с чем надо выступить, чтобы понравиться. Она хотела делать то, что ей нравится, а окружающим это нравилось кому-то больше, кому меньше. Но это было из души, все было душевно, все было удивительно искренне, вот так же, как и эта порывистость. Я помню ее и в тяжелые, трудные моменты ее жизни. Здесь, уже в Москве как-то я по делу ей позвонил, а ей, наверное, было не до того. И вместе с тем она со мной удивительно добро разговаривала. Может быть, в этом были корни ленинградского землячества. Но тогда она просто тронула меня своим вниманием.

Все работы Лидии Яковлевны — это такой вид искусства, который очень глубоко берет за живое и заставляет смотреть вокруг себя глазами художника. Вот так, например, часто из Эрмитажа выходишь, когда там, скажем, всласть насмотришься Марке. Выходишь на набережную и смотришь — все Марке, Марке, Марке кругом, никуда не денешься от него. Или вот недавно в музее Пушкина появились новые работы Дюфи. И вдруг, выйдя, думаешь: черт возьми, вот там Кремль, Москва-река, до чего же все похоже на Дюфи. Так вот и я пережил на открытии выставки Лидии Яковлевны это же чувство. Все вокруг мне захотелось видеть глазами художницы. И это чувство рождается не от каждого художника, работы которого смотришь. Иногда бывает и противоположное чувство. Вот посмотришь выставку, потом выйдешь на улицу: боже мой, как оказывается хорошо-то все в жизни — и воздух, и пространство, и цвет! Очень хорошо, что творчество скромного художника, которое очень мало показывалось и было известно лишь единичными работами, в этом издании собрано довольно богато и хорошо. Надо сказать, что разные периоды творчества Лидии Яковлевны очень хорошо поддерживают друг друга, выявляя достоинства ранних работ в сопоставлении с более поздними, и тот и другой периоды выигрывают. Это говорит и в пользу художника, и в пользу тех, кто подготовил эту книгу. Это большой вклад в наше искусство, в нашу живопись.

О.Г. Верейский

(Опубликовано в книге «Лидия Тимошенко. Художник и личность». Москва, 1991. С. 25-27).

наверх