К.И. Рудаков о себе

Искусство рисунка и живописи стало близким мне очень рано. Не припоминаю каких-либо внешних обстоятельств, направивших меня к нему. Сначала вырезал из бумаги лошадок, а затем стал пользоваться карандашом и позднее красками. В юношеские годы темы были романтические, навеянные отчасти литературой (например, Шекспиром), но жадно вглядывался в жизнь, стараясь запомнить и запечатлеть в памяти виденное. А видеть пришлось очень много и необычайно разнообразного. Мои друзья показали мои юношеские поиски мудрому художнику П.П. Чистякову, жившему тогда в Царском Селе. Он как-то сразу определил мои направления в искусстве. Поддержал теплившийся во мне огонек художника. Сумел оказать моральную, духовную поддержку. Заинтересовавшись мной, он стал руководить моими занятиями у Савинского, специально приезжал из Царского Села. В результате его бесед и практических указаний, идущих от него, я сразу серьезно подошел к творческим профессиональным задачам. Меня П.П. Чистяков учил понимать и побеждать форму вещей. Не делать ни одного бессознательного штриха. В результате этих штудий я понял задачу рисунка — как скелет живой формы. Краски, облекая костяк, придавали форме реальную, ощутимую природу. П.П. Чистяков, сам шедший от фортуниевских приемов (в акварельной живописи), увлек и меня.

Этот метод, живописный по своей сущности, был очень полезным. Он заставлял меня оперировать кистью, вглядываясь в натуру, выискивая в ней живописную, пластическую, красочную природу, ни на минуту не забывая основы формы в натуре. Это близко было мне и раньше, когда я смотрел работы лучшего ученика П.П. Чистякова — М.А. Врубеля. Позднее фортуниевский, академический метод для меня стал слишком узким, и я стал присматриваться и к более новым живописным приемам, в частности, классики импрессионизма. От П.П. Чистякова я сознательно шел к изучению ранних итальянских мастеров. Но никогда мое изучение не носило музейно-реставраторских целей. Мне было дорого и в врубелевских работах и у итальянцев их чувство, их отношение к своим задачам. Их живая непосредственность, углубленность и строгость были мне близки.

Ранняя моя работа в советской прессе была как бы отступлением от этих принципов, дорогих мне и по сию пору. Так, я излишне был дерзок в рисунке, допускал необоснованный лаконизм, словом, забывал все то тонкое искусство, о котором настойчиво мне говорил в свое время П.П. Чистяков. Это было временное отступление: дань времени, но и тогда в своих работах с модели, в портретах, набросках я старался осуществлять близкие мне принципы живописного реализма.

Мастерская Д.Н. Кардовского после П.П. Чистякова была мне в значительной части близка как серьезная профессиональная среда, позволявшая мне работать по рисунку и живописи. Некоторая сухость, ретроспективизм, царивший там, мне не были близки.

Композиции — ритму я учился в жизни, наблюдая повсюду. Выработалась острота глаза, помогающая мне в моей повседневной работе.

По живописи вплотную, к моему большому огорчению, мне не пришлось работать. Жизнь заставляла работать по иллюстрированию книг.

Мне это давалось легко, но не сразу. Я не боялся и не боюсь создавать десятки вариантов на ту или иную тему.

Образы даются мне в результате вживания в события. Только тогда я считаю себя сильным, когда все детали мне ясны, как в жизни. «Герои» делаются моими «знакомцами». Я знаю все их повадки и характеры. Смеюсь иногда над ними, но люблю, как старых знакомцев. Ничего не могу делать, если нет живых впечатлений от натуры.

Вереницы моих героев живут всегда со мною.

Реализм, художественная форма, сердце и чувство мои делают меня художником.

То, что я чувствую в своих работах, я стремился передать своим многочисленным ученикам по ЛИКСу[1], Академии художеств, Союзу архитекторов и т. д.

Никакого шаблона и рутины в искусстве я не признаю. Делаю то, что меня радует. Поэтому мне очень трудно делать то, что мне незнакомо. Отсюда не значит, что я боюсь жизни и современности. Мой опыт с большим панно к 7/XI-1942 г., уничтоженным артобстрелом, говорит за то, что у меня есть возможности и в монументальном искусстве, но только не было условий в применении моих данных.

Путь мой естественный — от рисунков романтика к натуре, к живому образу. Через изучение его к своим композициям в рисунках, в книгах — будь то Шекспир, Пушкин, Толстой, Р. Роллан, Мопассан, Золя и др. От книжных страниц к театральным постановкам (Чехов, Грибоедов, Гоголь, Шекспир) — где шире поле деятельности. Очень хочется вплотную подойти к портрету и картине. Чувствую силу, свои возможности и большую профессиональную остроту.

Все, что мною сделано,— все это теперь кажется пройденным этапом.

К. Рудаков

[1] Ленинградский институт инженеров коммунального строительства.

Научио-биобиблиографический архив Академии художеств СССР, ф. 7, оп. 8, ед. хр. 81, С. 116, 117. Написано в 1947 г.

(Опубликовано в книге «К.И. Рудаков. Воспоминания о удожнике». Ленинград, 1979. С. 301).

наверх