А.И. Морозов «Портреты Елены Рубановой»

Примечательной особенностью в искусстве 70-х годов становится некое «двуединство» Реалистического восприятия. Усложнение жизнепознающей структуры художественного мышления, пожалуй, особенно очевидно в практике портретистов. Известно: портрет предполагает самую прямую зависимость автора от натуры. Однако сегодня здесь возникают весьма интересные формы переплетения объективно постигаемого в модели с объективностью внутреннего самоощущения художника в процессе зарождения и воплощения образа. Это явленное соприкосновение автора и натуры как раз и составляет основу манеры портретирования, присущей Елене Рубановой.

Рубанова, монументалист по образованию, выпускница Строгановского училища, обратилась к портрету около десяти лет назад. С середины 70-х её портретные произведения становятся всё более заметным явлением на московских выставках, хотя, наверное, ещё и не пользуются тем вниманием критики, на какое, мне думается, их автор вправе рассчитывать. Круг моделей Рубановой – чаще всего люди, близкие ей по духовным интересам, по складу темперамента. Среди ним мы увидим и художника, и искусствоведа, и архитектора, но также и деревенскую девушку, и пожилого крестьянина, опять-таки, однако, оставивших какой-то след в её жизни, Знакомый, знаемый... Вот слова, которые нужнее всего, когда мы говорим о героях художницы. Она не пишет тех, с кем жизнь сталкивает случайно: любой её персонаж – более или менее значительное событие в её внутренней жизни. Я говорю об этом с такой настойчивостью потому, что каждый холст Рубановой – словно документ содержательного человеческого общения художницы и модели, а затем – художественного образа и зрителя.

 Итак, предметом портретного творчества Рубановой становится то, что раскрывает в обоих равноправный диалог автора и натуры. Увлекательно наблюдать, как строит живописец такой диалог. Она не склонна к рациональной перечислительности, подробному рассказу. Порой кажется, что портретисты прошлого деталь за деталью излагают целую сумму сведений о натуре. Последовательно воспринимая подобную информацию, мы приходим к пониманию целого. Автор наших дней в противоположность этому ищет пластические условия, при которых модель постигалась бы в целостном ощущении. Причём для Рубановой имеет значение, если можно так выразиться, степень интенсивности, с какой раскрывается зрителю эмоциональная суть того или иного человеческого «я». Через это она также характеризует свою натуру. Вот «Архитектор». Модель изображена в совершенно пустом интерьере таким образом, что всё видимое пространство словно посылает, направляет к нам определённое эмоциональное излучение. И в этих стремительно летящих от холста волнах глубоко своеобразного темперамента, энергии, духовного напряжения раскрывается существо героя Рубановой. В портрете Вали Друзь наше восприятие организовано по-иному. Модель как бы постепенно вырисовывается из пространства, чья туманная глубина тихо мерцает оттенками осенней земли и серого неба. Приглушённый ритм жизни, формы, сама неброскость человеческого «появления» перед нами говорят о модели не меньше, нежели черты лица или выражение глаз. Вот почему Рубановой, к примеру, не нужна активная мимика. Лица её персонажей (если видеть их вне контекста произведения в целом) отвлечённо-спокойны. Однако общий пластический строй, в котором они поданы, вызывает у зрителя всякий раз новое впечатление, даёт ощутить неповторимость состояния и настроения, через которые мы и воспринимаем изображённого человека.

Но ведь жизнь чувства, оказывающаяся для нас главным каналом эстетического постижения в этих работах, создана и рождена в живописи не чем иным, как активностью духовно-эмоционального присутствия автора рядом с моделью. Активность авторского восприятия и воображения, с одной стороны, определяет выбор черт натуры, подлежащих претворению в краске, с другой же –подсказывает художнице пластические средства, усиливающие звучание нужных граней образа. Причём «я» художницы воплощается здесь вовсе не только через определённое отношение к натуре, но и через некое осознание самого акта творчества. Рождение живописного образа доставляет Рубановой радость. Лучшие портреты художницы позволяют ощутить эту радость в прозрачности, цельности эмоциональной ткани произведения, в том. с какой неуклонностью ведёт нас живопись к содержательному итогу. Наконец и в особенном артистизме исполнения, что можно считать своего рода подписью автора.

Рубанова не мельчит форму и обычно даже подчёркивает ритмический строй пластики фигур в своих композициях «долгими», протяжёнными и упруго изогнутыми линиями силуэтов. Может быть, кстати, потребностью вписать, разместить на холсте силуэт, заключающий для автора большую долю характеристики портретируемого, определяется и выбор той или иной композиционной структуры у этой художницы. Ища выразительной линии, она вместе с тем добивается и особой тональной «окраски» цвета. Порой живописная поверхность работ Рубановой словно лучится, как будто в зелёный, коричневый, розовый добавлено мерцающее из глубины серебро. Всё это придаёт её манере одновременно силу, остроту и изящество. При всём несходстве созданных ею образов, портреты художницы узнаваемы: её холст – это становление перед нами некоего эстетического феномена, это хорошо продуманное и увлечённо исполненное зрелище.

Неся в себе нечто от радостного откровения, портреты Рубановой отнюдь не претендуют казаться двойниками натуры. Это не подделка под жизнь, а искусство, сознающее свою силу. Искусство, правдивое дважды: в его внимании к жизни вокруг художника, но также и к той жизни, которой живёт он сам. В сочетании с интенсивностью творческого проявления эти качества таланта Рубановой позволяют видеть в ней живописца немалых возможностей.

(Опубликовано в статье под рубрикой «В мастерских» в сборнике «Советская живопись - 78». Москва, 1980)

наверх