А.И. Морозов «Чувство жизни и образы живописи»

Конечно, друзья напоминают об этом е последнюю очередь, но за плечами у Лены уже сорок лет работы в профессии, а это довольно большая история. При её фанатичной преданности своему делу – живописи, её темпераменте и упорстве – это сотни холстов и десятки выставок. Особая тема – отец. Иосиф Михайлович Рубанов, вхутемасовец, посвятивший живописному творчеству целую жизнь, на которую пришлись две мировые войны, одна Великая революция и более полувека строительства реального социализма. Важнейшая часть этой жизни протекала в мастерской на Масловке, у мольберта. Отец был первым и главным учителем Лены. Во многом остаётся таковым и сегодня, через память ума и сердца, через свои работы, сгрудившиеся штабелями в тесноте мастерской дочери рядом с её вещами. Лена верна основам пластического видения, которые привиты отцом. И вместе с тем, её образный мир совершенно иной. Другие мотивы, переживания и размышления, своя история становления, поисков, достижений, утрат. Всё это заслуживает неспешного, развёрнутого обсуждения. Но прежде всего хотелось сказать о том, что непосредственно связано с выставкой Елены Рубановой в залах МСХ на Старосадском.

 В известном смысле эта не столь уж большая экспозиция стала открытием. И для меня, и для целого ряда людей, знавшим Рубанову долгие годы. Выставка воспринималась свидетельством подлинной зрелости художника со своим неповторимым лицом. С ясным и ярким складом таланта, редкостным в наши дни.

 Что я имею в виду? Конечно, рядом с Рубановой работает немало замечательных мастеров. И преимущественно их творчество развёртывается в ключе сопереживания всеохватной драме нашего сегодняшнего бытия.

Перед глазами современного художника и, естественно, зрителя без конца возникают, нередко весьма и весьма талантливые, версии «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Холодных. Горестных. Нет, дело вовсе не в том, будто нынче в российском искусстве налицо дефицит оптимизма. И слова-то этого не хочется употреблять, потому что на каждом шагу оптимизм не просто захлёстывает, но буквально душит нас своей несказанной пошлостью. Разве не такова тональность сегодняшнего шоу-бизнеса? Пошлость царит в масскульте, изливается на нас каждодневно часами по всем каналам ТВ…

 Нечто подобное, кстати, проникает и в профессиональное изобразительное искусство. Черты вульгарного, низкопробного гаерства легко заметить на экспозиционных стенах солидных залов, куда они вносятся под видом изысков соц-арта, «эстетики комиксов», заборных картинок, рекламных или скабрезно-развлекательных постеров. Одновременно давно несвежими консервами былой красоты потчуют публику модные стилизаторы в жанрах вип-портрета или исторической эпопеи. Слишком слабым противоядием всем этим обретениям новорусской цивилизации оказываются ностальгические картины бегства к милым сердцу сельским пенатам, каких, правда, немало появляется на наших выставках. В отличие от заурядной «живописи ради живописи», панорама работ Елены Рубановой дарит переживания воистину удивительные: ее холсты словно кипят энергией самой жизни, свежей, захватывающе достоверной. Это почувствовали, об этом так или иначе говорили многие из тех, кто окружал Лену на недавнем ее вернисаже.

Секрет подобного впечатления постигнуть и описать не просто. Но подойти к этому, пожалуй, возможно, если следовать логике экспозиции, которую Лене помогли сделать искусствоведы МСХ, а также некоторые коллеги-художники. Их общий успех – в эффективном сопоставлении пейзажных и портретных работ. Притом, что стержневым мотивом первых являются мощные кроны деревьев, вторых же, понятно, человеческие фигуры, которые кисть, в свою очередь, насыщает яркой витальной силой.

 Стоит отметить: у Лены есть некоторое количество жанровых композиций, довольно сдержанных как по размеру, так и с точки зрения сюжетного действия, но в целом преобладают портреты самого разного типа. Порой модель представлена лишь головой или полуфигурой, часто живописец стремится дать изображение в рост. Всякий раз такие портреты неповторимо отличаются друг от друга позой модели, свободной, однако, от внешней суеты, жестикуляции, и вместе с тем полной внутреннего динамизма. Рубановой абсолютно чуждо влечение к риторической демонстративности выражения, равно как и к натуралистической иллюзорности. Её образы захватывают живым дыханием формы, ритмическим взаимодействием её элементов, напряжением крупных цветовых пятен, бегом линий, – всё это моменты органически индивидуальные для каждого портретируемого. Индивидуальный характер пластики ощущается и в тех случаях, когда Рубанова композиционно фрагментирует натуру. В её портретах головы как бы скульптурно вписываются в прямоугольное пространство холстов таким образом, что, глядя на них мы, кажется, можем домыслить фигуру в целом и позу, естественную для данной модели.

 Своей энергичной пластикой портретные изображения глубоко созвучны пейзажным работам автора. Деревья или кусты, к примеру, любимой художником цветущей сирени, воссозданы кистью так, будто они развиваются, иной раз буквально вскипают всеми своими ветвями и листьями. Неприметное в натуре, средствами пластики произрастание их делается для нас очевидным. В нём словно присутствует пульсация объективной, извечной силы жизни; разлитая в природе и остро ощутимая в живописном пейзаже, она передаётся зрителю. Так было от века в искусстве, которое мы называем классическим.

И к этому сумела прикоснуться Елена Рубанова, Тайну созвучия живописи с живой природой знал Иосиф Рубанов – вслед за великими «русскими сезаннистами» начала прошлого века; это знание сохраняла школа П.П. Кончаловского, Н.П. Крымова... Никому из них Лена не подражает, как не пытается она и стилизовать приёмы исторической живописной классики. Но это классическое – или языческое, – свободное от доктрин и идеологий, древнее и вечно новое чувство жизни щедро присутствует в пейзажах Рубановой.

Им, собственно говоря, отмечено и её портретирование, хотя здесь творческая ситуация складывается более сложно. Это понятно, поскольку жизнь человеческая – категория всё же гораздо более ёмкая, чем жизнь дерева. У Лены есть излюбленный тип хрупкой женственной красоты, наподобие дев скандинавской саги или Колдуньи Марины Влади, столь памятной людям старшего поколения. Порой, особенно в годы молодёжных выставок Елены Рубановой, то есть в 70-е, этот тип просвечивает и в её мужских образах. Те беловолосые, задумчиво узкоглазые юноши были весьма далеки от идеалов счастливой брутальности. Рубанова вообще совсем не страшится, не избегает работать с моделями, отмеченными печатью сложной судьбы, даже болезни. Так, она множество раз писала Варвару Савицкую, Марину Бессонову, Нелли Климову. Однако, герои портретов Елены, в отличие от многих её коллег, скорее, каким-то образом преодолевают, разрешают свои драматические коллизии, нежели демонстрируют или, тем более, возводят их в абсолют.

 При любых оттенках характеристики, диктуемых правдой натуры, её персонажи отмечены внутренней силой, убеждённой и убедительной для зрителя личностной самодостаточностью. Человек как он есть видится художником своего рода непререкаемым проявлением жизни. Идея эта, наверное, исповедуется по преимуществу интуитивно, но именно ею продиктована и одухотворена активная пластика портретов Рубановой, о которой у нас шла речь. Ещё раз скажу: жизнеподобие её образов не натуралистическое, это волевой и пластический выбор автора. Кстати, волевое самостояние личности оказывается и центральной темой собственных автопортретов Елены, оно неизменно фиксируется в самые разные периоды её жизни, от юности и до сего дня.

 Высокий градус жизненной и художественной энергетики. В этом стержневая опора всей экспозиции Елены Рубановой. И такое впечатление оказалось настолько ярким и цельным, что перехлёстывало частные несовершенства отдельных работ. Попросту не приходило на ум: вот здесь попадание в цвете или рисунке могло быть более точным, здесь образ стоило бы решить сложнее. С такого плана вопросами автор, без сомнения, разберётся, опираясь на свой немалый опыт и крепкое мастерство. Главное, что художник демонстрирует всем нам подлинно сильную творческую позицию, доказывая уже исполненными работами свою способность развивать её и в дальнейшем.

(Опубликовано ).

наверх