Живопись, которая остается

В этом году исполнилось 115 лет со дня рождения Сергея Михайловича Романовича, знакового для Воронежа художника, который сыграл большую роль в становлении русского искусства первых десятилетий XX века. Несмотря на величину творческого дарования, Сергей Романович до сих пор остается мало исследованным и не до конца понятым художником. Подробнее узнать о жизни и творчестве художника нам помог один из крупнейших его исследователей Владимир Дмитриевич Добромиров.

- Как Сергей Михайлович Романович попал в Воронеж,  и чем характеризуется воронежский период его творчества?

- В 1919 году Сергей Романович  приехал в Воронеж, чтобы преподавать  в воронежском отделении московских Высших художественно-технических мастерских (ВХУТЕМАС). Руководство пообещало  Романовичу создать блестящие условия  для творчества, сделать все возможное, чтобы ему нравилось преподавать именно в Воронеже. Нужно было развить училище, и в то время сюда приехало много известных художников – Николай Максимов, Александр Бучкури, скульптор Сергей Сырейщиков.

Нужно сказать, что в духовном плане на С. Романовича уже не влияли внешние факторы. В Воронеже совершенствовались только его технические навыки. Ведь он еще до поступления в училище был знаком с Михаилом Ларионовым и Натальей Гончаровой. Всю жизнь между ними сохранялась духовная связь, они дружили. Думаю, Романович от них получал больше, чем от любых других учителей в своей жизни.

Во время проживания и преподавания в Воронеже Сергей Романович входил в  московское художественно-литературное объединение «Маковец»,  которое противостояло революционному авангарду.  Тогда шел разговор о том, что живопись умерла, и художникам нужно бросить это бесполезное занятие и перейти к изготовлению товаров, пригодных к практическому применению. Революционный авангард призывал к полному уничтожению существующей эстетики и строительству нового на расчищенном месте. «Маковец» же ратовал за сохранение традиций и хотел служить большим площадям, то есть просвещению народа средствами монументальной, станковой живописи. Именно поэтому в творчестве Романовича и возникает тема общения с мастерами прошлого. В то время как шла война за их вытеснение и уничтожение, он поддерживал с ними связь, постоянно вел с ними мысленный разговор. Практически  это выражалось в том, что он брал (или сам рисовал по памяти) какую-либо черно-белую репродукцию, к примеру, Рубенса, композицию сохранял неизменной, а живописную трактовку делал свою. Интересно то, что он создавал радостные, жизнеутверждающие вещи даже в самых драматичных евангельских сюжетах.

- Какую тему в творчестве художника можно назвать основополагающей?

- Это религиозно-философская  тематика, которая возникает у Романовича как раз в период пребывания в Воронеже. Это было тяжелое время,  прессинг был жуткий. Искусство считалось разновидностью идеологии, и должно было работать на промывку мозгов. С. Романович писал жене: «Представь себе человека, сидящего за мольбертом с прищемленной дверью ногой, которого постоянно дергают за волосы». Так он существовал, стоически переживая своё время. Хотя политикой художник не интересовался вообще. Ему нужно было только, чтобы его оставили в покое и не использовали в идеологических целях. 

Не зря именно тогда Романович начинает работать над сюжетом об Иове, этой драматической фигуре, человеке, который теряет все – дом, семью, здоровье, но продолжает верить и благодарить бога за ниспосланное испытание. После этого к нему постепенно начинает возвращаться все, что он утратил.

Мужество преодоления обстоятельств выражалось у Романовича через этот сюжет. И эта связь образа и реальности прослеживается у художника практически в любом мифологическом сюжете. Просто так он ничего не делал. Он всегда ощущал нерв своего времени.

Интересно то, что  большинство сюжетов,  которые носят религиозный характер, обычно конкретны. То есть художник от своей веры идет к  конкретному сюжету. Романович же от сюжета идет к вере, к духовности. У него совершенно другой путь, не каждому он понятен и не каждому дан.

- В чем уникальность художественного мира С. Романовича? 

- Всем своим творчеством Романович постоянно повторяет свою мысль о том, что  можно писать картины,  опираясь на богатство природы, отражая некое великолепие нерукотворного творения, а можно - опираясь на богатство собственной души, выражая свое духовное восприятие, чем он и занимался. У него есть вполне традиционные реалистические пейзажи, но даже они являются очень тонко нюансированной живописью, которая характеризует душевные движения мастера, которая иллюстрирует то, насколько глубоко он чувствует. Романович не просто влюбился в пейзаж и пишет его красиво и похоже. В его живописи возникает связь с огромным космосом, в котором существует человек, и мы всегда чувствуем, что Романович нечто улавливает из духовной среды.

Об этом говорит  и его необычное, сложное восприятие порождающего свет цвета. Это для него духовная субстанция. К 60-м годам художник пришел к  высветлению своей палитры, у  него начали плавиться краски. На его  картинах возникают конкретные образы, но при этом они превращаются в духовное представление художника о том или ином явлении. Можно сказать, что у Романовича было умозрительное восприятие цвета. Он мог его многократно усиливать или ослаблять по своему усмотрению.

Особое мироощущение Романовича можно проиллюстрировать  его натюрмортами. Часто художник, прибегая к своим ремесленническим навыкам, может отразить на своем  холсте набор предметов, но образа при  этом не возникает, и смысла в таких  работах нет. Потому что реальный, живой предмет всегда будет обладать большими достоинствами, чем нарисованный, он всегда будет прекраснее. Но посмотрим на картину Романовича «Одуванчики на темно-синем фоне». Это не просто одуванчики, это сноп звезд, вспышка озарения, радость от собственного существования в этом мире и одновременно печаль по поводу увядания жизни, быстротечности мига, который исчезает. Настолько образна эта картина! Думаю, Романович со своим тончайшим восприятием мира выдерживает сравнение с самыми крупными художниками. Например, глядя на его одуванчики, вспоминаешь пейзаж Ван Гога «Маковое поле», где цветы мака разбросаны, как капельки крови, символизирующие абсолютную жертвенность искусства.

С другой стороны, Романович – полная противоположность Дали, в творчестве которого есть цинизм, наслаждение переживаемой болью. У Романовича же на первом месте – укрепление души для того, чтобы выстоять под всеми ударами судьбы. Ведь именно благодаря искусству мы не подставляем табуретку и не лезем в петлю, когда переживаем собственные драмы. Принять и преодолеть – вот в чем задача настоящего художника. 

Сергей Романович  по сути – реалистический художник. Способность выразить правду чувства  он ценил более чем художественную маэстрию, владение техническими приемами. Даже на вопрос, может ли абстрактная живопись быть реалистичной, Романович отвечал: «Да, если она несет в себе правду чувства».   

- Почему же творчество Романовича до сих пор не доступно широкому кругу зрителей?

- Действительно, несмотря на то, что Романовича ценили величайшие художники его времени, несмотря на то, что его ценят самые серьезные современные искусствоведы, он остается художником за семью печатями. Думаю, сложность здесь заключается в том, что его довольно тяжело воспринимать. Мы привыкли к нормативному восприятию искусства, и состояние души такого художника, его манеру выражать свое чувство мы воспринимаем настороженно и с опаской. Я думаю, если бы он был попроще и попонятнее, его бы давно подняли на щит и признали общественным достоянием. Но в силу того, что для его постижения требуется много сил и времени, дело усложняется.

Особенно явно это можно проследить при сравнении  Романовича со всеми известным Александром  Бучкури, который, конечно, является в Воронеже первым импрессионистом. Бучкури прекрасный художник, никто не спорит, они даже были дружны с Романовичем. Просто у них были разные взгляды на искусство.  Бучкури говорил ученикам: «Не бойтесь унизиться до того, чтобы скопировать то, что вам понравилось в природе». У Романовича же речь сводилась к тому, чтобы опираться не на богатства, которые предлагает природа-натурщица, а на богатства восприятия собственной души.

- Можно ли сказать, что из учеников Романовича в конечном итоге  сложилась школа?

- Нет. Дело в том, что Александру Бучкури было несложно быть учителем и развивать  реалистические традиции живописи. У Романовича же было понимание живописи как духовной субстанции. А как можно научить опираться на собственное чувство, как научиться выражать его? Ведь чувствование – это есть та самая пуповина, которая связывает нас со всевышним, со всем, что существует. Кто-то родился без связи с этой пуповиной, и навсегда останется ремесленником, у кого-то эта связь была, и им удавалось что-то постичь. Ведь овладеть техническими приемами, безусловно, легче, чем научиться чувствовать.  

Поэтому если у Бучкури образовалась целая школа учеников, то у Романовича - только ряд благодарных художников. Среди которых – из великих – известный впоследствии академик живописи и театральный художник Вадим Федорович Рындин, который говорил, что Романович учил его не только писать, но и жить,  и художник Щукин. На местном уровне – Евгения Михайловна Романовская, наша старейшая художница, основательница художественной школы.

- Как вы думаете, Романович  так и останется  художником за семью  печатями? 

- Я считаю, что Романович – художник будущего. Сколь бы ты ни смотрел на его картины – каждый раз понимаешь, что раньше ты что-то не прочувствовал, не заметил, все время открываешь что-то новое для себя. Этот художник со временем только накапливает свои богатства. А то, что он не был признан широким кругом зрителей - это не его беда, а беда нашего недопонимания, «недочувствования» искусства.  

И нужно сказать, что у Романовича был сильный  характер. Он все равно был счастлив, что идет своим путем, и идет до конца. Художник прекрасно понимал, что рукописи не горят. Не зря он сказал когда-то: «Всякому идущему на халтурный профит уготовлена судьба исчезнуть. Моя же задача – делать живопись, которая останется».

14.12.2009

наверх