Провинциальный театр Расторгуева

Расторгуев  –  нижегородский москвич. А родился он в селе Николо-Погосте, что стоит над Волгой у Городца. Он-то видел настоящий Городец со всеми церквями, монастырем, собором над Волгой. Жили в том городе иконописцы, резчики по дереву, пряничники, прялочники. Великий Мазин, расписывавший прялки, приходил домой к ним с бабушкой.

Дома у Евгения Анатольевича Расторгуева и его жены Тамары Петровны Гусевой, известных московских художников, висит подлинная работа Мазина. Французы приходили сюда и восхищались, говорили, что это чудо надо поместить в Лувр.

Художников таких, как Мазин, называли «вывесочниками», «прялочниками». Вещи они продавали в Городце на взвозе по 25 копеек за штуку.

И резьба была на каждом доме, и русалки каждому улыбались. Расторгусевы (так их в шутку зовут друзья) побывали в Италии и с ней, страной искусства, сравнивают тогдашний Городец.

«В Городце было то, что в Италии сейчас: на каждой улице вы встретите шедевр, который принадлежит народу. Вот это самое главное. Не по музеям спрятано, где можно каким-то отдельным личностям прийти и наслаждаться», – горячится Расторгуев. Летом художники живут в своем крохотном домике в Городце, где под окном – старая вишня, а под горой течет Волга.

Иногда мы сидим, пьем чай и философствуем здесь, на просторе, вдали от суеты и блажи.

«Я думаю, – говорит, живо посматривая своими голубыми глазами, Расторгуев, – есть художники двух направлений. Один – это художник, который непосредственно пишет с натуры, употребляя свой колорит, используя свою технику. Сюжет он берет точно с натуры. И есть другие художники, которые создают свою собственную жизнь на основе той жизни, которую дает им природа. Он может создать абсурд по отношению к этой жизни, но этот абсурд будет более близок к существу жизни, будет узнаваем. Если его люди будут воспринимать как реальность, то моя задача будет выполнена».

Насмотревшись расторгуевских картин, его друзья из Москвы, Петербурга, заморских стран рвутся в Городец, а он их отговаривает: «Ради Бога, не ездите...»

Они хотят увидеть Городец, который изображает (а точнее – отображает, а еще точнее – фантазирует) Расторгуев.

–    Они увидят его?

–    Нет, наверное, нет...

–    Почему?

–    Потому что мой Городец – он как воображаемый град Китеж, который якобы опустился на дно озера Светлояр. Сколько прошло веков, а люди верят, что этот град существовал. Вот это воображение и дает реальность, которая более реальна, чем сама жизнь.

В мастерской Расторгуева в Москве просто погружаешься в мир его, расторгуевского, Городца. Он есть, и его уже нет. Нет уже таких парикмахеров с набриолиненными прическами и щегольскими напомаженными усами, нет таких свистунов со свирелями и скорбными лицами бродячих музыкантов, нет таких веселых побирушек, и прогулок таких с вертушками уже никто не совершает по улочкам маленького провинциального города.

Расторгуев сам чем-то похож на одного из своих типажей. Он как-то очень возбужденно бегает по мастерской, хватает лестницу, достает одного из своих керамических человечков, вертит им перед моим носом. Потом начинает ставить на мольберт одну за другой свои картины.

От его волжского говорка, прищелкиваний языком, разговорных интонаций они оживают. И вот уже это улочка провинциального городка, где живут свои чудаки, «городские сумасшедшие», завистники, хвастуны, дамские угодники, смешилки, чванливые толстодумы, нищие, модницы, вертихвостки, прилизанные цирюльники, торговки...

Все они гомонят, похваляются друг перед другом нарядами, «витают в облаках» и играют в театре, который называется жизнью.

Сердце доброго кудесника Расторгуева великодушно соединяет в них доброту и шаловливость, наивность и хитрость.

Он умудряется несуразность сделать жизненной философией, а рассудительность предметом иронии и доброй усмешки.

Расторгуев опять «заметался» по мастерской и подвел к полке, на которой стоят его керамические портреты, композиции, из коих можно составить расторгуевские «сцены из провинциальной жизни». Или назвать это «Картинками прошлого». Или, наконец, объединить их с живописью хозяина мастерской и назвать так, как он однажды назвал свою выставку – «Городецкие фантазии».

Ведь создал же Шагал свои фантазии по Витебску: и у него там – грустные музыканты, и кавалеры сосредоточенные, и девы – не от мира сего.

Вот и у художника настоящего все должно быть «не от мира сего». А от сего мира ему идут токи фантазии и вымысла.

В его расторгуевский мир надо сначала снарядиться, приготовиться к этой гамме его красок от палевых до розовых, которые будут ассоциироваться с бумажными цветами, печеными пряниками, кружевами уездных барышень, игрушками, раскрашенными анилиновыми красками, цирковыми афишами и лавочными вывесками.

Иногда сегодня в мастерских художников скучно. Видно невооруженным глазом, что все в них делается только на продажу. Только бы угодить покупателю. Не ценителю, не эстету, не знатоку, а покупателю, человеку подчас без вкуса и ощущений, без понимания и любви

.

«Повесить на стенку» – для меня по отношению к живописи звучит почти что так же, как в отношении человека – «поставить к стенке». Смотришь иногда в мастерских работы и как будто слышишь голос невидимого прокурора: «Повесить на стенку!»

У Расторгуева все неожиданно. Но самое неожиданное – это коробки. Да – да, самые обычные картонные коробки из-под сахара-рафинада, соков, молока, еще Бог знает чего.

У него их – целый легион. Он берет такую коробку, делает на ней немыслимые надрезы, раскрашивает отдельные места. И вот уже это не коробка, а конструкция. Это уже образ, который хочется разгадать. Как ни верти такую «конструкцию», она чем-то тебя удивит. То напомнит чье-то лицо, то какого-то кентавра из будущего века, то «заумь» Пикассо его кубистического периода, то – Расторгуева периода его поздних московских прикладных шалостей.

Расторгуев вообще художник игры. Игра для него – это образное осмысление жизни. И картины его – это игра в провинциальный театр, и скульптурные персонажи – участники игр картежных, любовных, бытовых, ярмарочных. И коробки его – игра самого Расторгуева в форму.

Он куражится над ней, приглашая и зрителя, которому эта коробка попадает в руки, принять участие в этих головоломных пассажах.

Расторгуев с Гусевой были в Ватикане, подарили срок работы папе римскому Иоанну Павлу II. А потом приехали сюда, в свой вишневый садик.

И все время думалось, а ведь у Микеланджело, как и у Шагала, все в небе летают. Как-то оно и естественней, когда в небе.

Вот и у Расторгуева все персонажи как-то не на земле, а в некоем пространстве. Он и сам, дай ему волю, будет махать руками и полетит. И улетит ведь! Поэтому время от времени в мастерскую вплывает уютная, лучащаяся добротой Гусева и говорит: «Женя, тише, тише... Спокойнее...».

Сергей ЧУЯНОВ

наверх