Памяти художника и друга



В семье русских художников — новая убыль п. 9-го октября, в 7 час. вечера, скончался от приступа грудной жабы Николай Васильевич Мещерин. Его имя едва ли много говорит широким кругам: две маленькие вещицы в Третьяковской галерее 12, три- четыре — в московских частных собраниях, да по одной — по две, — и то не каждый год, — на выставках, вот и все, что могли видеть из произведений этого художника музейные и выставочные завсегдатаи. Немногие умеют разбираться на выставочной стене, усыпанной сотней холстов десятков художников, не многие поэтому замечали и выделяли на такой стене его вещи от соседних, немногие знали ему истинную цену, и лишь самые близкие, самые интимные друзья чувствовали очарование его артистической озаренности.

Он скончался в своем любимом «Дугине», подмосковном имении, которое он не променял бы на все чудеса света, — в том самом «Дугине», где в течение 20-ти лет работало столько русских художников, начиная с Левитана. И начав
«с Левитана», Мещерин не сделался, — подобно многим, — увы! — левитановским эпигоном, — «левитановцем», сохранив до конца свое собственное, ничем не заслоненное лицо. Какой остротой отличалось это лицо, видно из того, что сам Левитан в последние годы жизни зорко всматривался в искания и «мотивы» своего застенчивого ученика и пламенного почитателя; он даже попользовался кое-чем из его самобытной художественной сокровищницы.

Есть недостойный прием хвалы: воздавая должное одному, набрасывать мимоходом тень на другого. Мне меньше всего хотелось бы следовать такому примеру, и если я решаюсь слегка приподнять покров над только что унесенной тайной, то только потому, что от этого не может пострадать тот, другой, ушедший ранее. Черта художественного хищничества была свойственна великим эпохам и величайшим мастерам, и вся история искусства есть история «взаимохищений», ибо она есть история взаимораскрываний, использования, — иногда закономерного, иногда хищнического, — одним художником того, что добыто другим либо долгой работой, либо острым чутьем. Сильный берет свое там, где его находит, и если бы не дерзал брать, мир не знал бы иных высочайших достижений. Левитан, быть может, не написал бы двух лучших своих картин с молодым Месяцем*, если бы за год перед тем, как за них приняться, не видел оба мотива уже в «Дугине», среди этюдов Мещерина. Он долго изучал их, был ими захвачен. И мы должны быть ему сугубо признательны, ибо истинному автору этих чудесных инвенций было тогда, конечно, не под силу справиться с труднейшей задачей, и он не мог найти столь мудрого решения.

Да не умалит рассказанный эпизод ни на йоту обаяния левитановского имени, но пусть он поможет пересмотреть вопрос о размерах мещеринского дарования, незаслуженно оставшегося в тени между прочим и потому, что он либо крайне неудачно и случайно, либо вовсе не представлен в наших музеях. Вокруг его имени не зажигались страсти, не разгорались споры, никто его не возносил на неподобающую высоту, и потому незачем было развенчивать. Тихий, скромный, мечтательный, он давно променял городскую сутолоку на деревенскую глушь, в которой прожил почти безвыходно последние 12 лет. Окруженный любимыми березками и сосенками, он нашел среди них свое последнее забвение. Его искусство было как две капли воды похоже на его жизнь, — такое же сдержанное, как его речь, такое же тихое «под сурдинку», — как его голос, — ничего порывистого, резкого, рискованного, никаких диссонансов и ни малейшего желания во что бы то ни стало выделиться. Но и в этом художественном sostenuto всегда чувствовалась любовь к цвету, тонкое колористическое чутье и понимание линии. Он беззаветно любил русскую природу и знал ее так, как знали немногие. Пусть радуют мажорные звуки, пусть влекут солнечные краски и манят крепкие линии, — в его «лунном» лиризме есть трепет подлинного чувства и отстой пережитого волнения. Этого слишком достаточно для того, чтобы он нашел верный путь даже в сердце человека, отворачивающегося от поэзии «заросших прудов», «запущенных парков», томительных «ночей», тоскливых «озер» и «опавших листьев».

* «Сумерки» (сарай) в Третьяковской галерее и «Сумерки» (стога) из собрания В.А. Воробьева (примечание И.Э. Грабаря).

Игорь Грабарь

(Опубликовано в Москве, 9-го октября 1916 года. — Русские ведомости, 11 октября 1916. № 234, с. 4 и в издании «Николай Васильевич Мещерин. 1864-1916. Живопись». Сборник материалов и каталог выставки произведений. Москва, 1987). 


наверх