Блистательный Игорь Майоров

Блистательный сплав художнических и человеческих увлечений, различных, но близких внутренне тенденций – это и есть художник Игорь Майоров (1946 – 1991). Петербургский акварелист, живописец, чеканщик, пронизанный родными белыми ночами, когда вибрируют контуры и цвет, и серыми слякотными зимними вечерами, когда так холодно душе. Все это Игорь Майоров, талантливо впитавший в себя и эстетику Ф.М. Достоевского, и А. Блока; феерическое изящество импрессионистов, с их монпарнасской легкостью, и таинство кисти Сандро Ботичелли, безудержную свободу А. Зверева, и экспрессионистическую обостренность Э. Нольде. И многое, многое другое.

В виртуозных акварелях Игоря Майорова отразилась эпоха – Петербург 70-80-х годов нашего столетия. Его листы то передают зримую плотность мира, то теряют ее, становясь не по-земному легкими, звеняще-прозрачными. Стремительность свободных линий, непредсказуемость интуитивных наложений цветовых пятен – вот его авторский почерк. Не ошибающаяся кисть, в своей небрежной элегантности, говорит о подлинном мастерстве и высокой культуре.

Соприкоснувшись с творчеством этого художника «милостью Божьей», я попытаюсь рассказать немного о его даре, о том, к чему он стремился, рвался всем внутренним жаром души, всеми своими мирами, и, наконец, о его путях-дорогах.

При жизни Игоря Майорова знакомы мы не были. Позднее выяснилось, что это могло случиться – он был другом моего мужа, художника Юрия Бижганова. Но «невстреча» вылилась во встречу с графическим наследием мастера, хранящимся в ряде частных коллекций, у друзей-художников. Я познакомилась с матерью Игоря, подолгу беседовала с его ближайшим другом и учеником Робертом Габитовым.

В конце 50-х годов мать Игоря привела его в районных Дом пионеров. Так. Просто. Чтобы послевоенный мальчишка лучше рисовал, а не бегал по улицам. Но, неожиданно, преподаватель вскоре ей сказала: «Он будет художником». Начиная с четвертого класса мальчик учился в Средней художественной школе при Академии Художеств, затем год в училище им. В. Серова. В последнем он встретился с педагогом, сумевшим высоко оценить его талант. Это была Марина Георгиевна Тиме-Блок – племянница А. Блока, поэта, которого так любил Игорь. Пришлось пройти Игорю и через два тюремных заключения, первое из которых прервало его занятия в училище. Характерно, то что оба раза он просто берет вину на себя, с присущим ему, влюбленному в Дон-Кихота, рыцарским благородством.

Как проходила жизнь Игоря в бытовом плане? У него никогда не было мастерской. Иногда были деньги, иногда нет. Да и художник, зачитывающийся Генри Торо, мечтал о жизни Уолдена и говорил: «Мне бы для творчества избушку в лесу, мне бы кусок черного хлеба, воды и чтобы никто не мешал». В его жизни были верные друзья и бескорыстные женщины. А все его богатства были глубже. Или выше. Точнее в нем и в его листах.

Для своей короткой жизни Игорь Майоров сделал невероятно много. Он писал портреты, пейзажи, создавал композиции цветов, жанровые сценки – от лирической серии «Люди и дома» до фантасмагорических «Пьяниц» и «Ночных бабочек». Он был по-детски влюблен в древнерусскую тему и создавал персонажи в лаптях, писал всадников, дружинников, ангелов. Делал иллюстрации к «Двенадцати стульям» Ильфа и Петрова, к рассказам О. Генри. Поражает какая-то невероятная творческая скорость его жизни.

Искусство Игоря Майорова, несомненно, городское. Однако своеобразной увертюрой творчества представляется обращение художника к живой природе - к цветам, как подлинным прообразам красоты, к пейзажам.

Кажется, весь цветовой спектр рассыпался на мельчайшие искры в листах названных жанров. Вот река, две спящие, недвижные лодки в осенней воде. Свободным движением кисти художник накладывает один цвет на другой. Желтизна дальнего плана прорывается всплесками и отражениями на всей плоскости листа. И падают с неба розовым светом последние лучи уходящего лета. И превращаются эти непосредственные наброски розового в белые воздушные акценты – подобия неминуемого снега. И зритель захвачен этим совершенным цветовым аккордом...

Игорь Майоров пишет пейзажи города. Его Петербург – это высокие, мокрые здания, влага, повисшая в воздухе, размытость улиц и площадей, которые, однако, своей европейской выстроенностью и цветовым многообразием напоминают парижские бульвары. Колорит этих листов несколько приглушенный – в них света ровно столько, сколько, вообще, возможно в Петербурге, туманном и дождливом. Таковы причудливые, меняющиеся подмостки жизни его героев. На них будут развертываться майоровские миражи, оживать персонажи. Нескончаемое, тонкое ощущение влаги, и ахматовское «город в свой уходил туман»... И видятся петербургские призраки, и за прекрасной ложью архитектурных фасадов скрываются его бродяги и лишние женщины, и мизансцены вращаются в своем колеблющемся калейдоскопе. 

Воображение художника иногда колдовски соединяет несоединимое. Так возникает, вырастает «лицо» у Исаакиевского собора. И рождаются многочисленные ассоциации. Возможно, из этой изначальной неистинности, дарованной нам Петербургом, прорастает, позднее, увлечение Игоря Майорова экспрессионизмом.

В хаосе окружающей жизни художник находит свои образы, свою мелодию, свою мечту. Его эстетический вкус таков, что позволяет видеть красоту в, казалось бы, безобразном, низком и обреченном – т.е. он абсолютен. Красота Игоря Майорова – это не только перламутровость мечты, тишина до звона и прозрачность до заклинания, но это и двойственность вопреки всему и во всем, и надрывы, и пресыщение, и одиночество.

Вот цикл листов, объединенных общим названием «Цветочницы». Своей утонченностью героини напоминают его рисунки на бересте – «под старину». Дамы с огромными корзинами цветов, в длинных платьях и качающимися цветами на шляпах, грациозно скользят по поверхности бумаги. Здесь и влюбленность художника в культуру ушедшего века, и дань куртуазной и изысканной Франции, и такая русская неустроенность, стеснительность, чуть проглядывающая печаль. Его прекрасные «цветочницы» – чуть балетные, чуть несчастные – такие, что, кажется, дотронься – исчезнут, капля воды и та смоет с листа. Женщины-видения, музы, оступившиеся мадонны, которым не выдержать соприкосновения с реальностью. И силуэтом своим они растворяются в ней, исчезают в пространстве. Хрупкость, страдание, незащищенность и трепет, и неземная способность к любви – вот, вероятно, черты женского идеала Игоря Майорова. Женщины и цветы – две категории прекрасного в понимании художника. Петербург, слегка намеченный фон, где линии скользят по тонированной бумаге, а акценты палевого и розового, кажется, взывают о помощи, – категория невозможного. Так возникает конфликт этой серии – столкновение прекрасного с невозможным, обреченность красоты. 

Однако, ностальгические размышления не основной, хотя и прекрасный, мотив творчества Игоря Майорова. Художник никогда не проходил мимо жизни. Он был твердо уверен, что в жизни есть все, что есть в душе человеческой.

На смену тончайшим созвучиям приходят иные контрасты. В сериях «Пьяницы», «Ночные бабочки». Художник избегает сатиры, гротеска. Его точка зрения – боязнь оскорбить и стремление застраховаться от этого – любовью, жалостью, милосердием.

Автор вводит нас в мир полуопустившихся завсегдатаев дешевых кафе. Мужчины, женщины, сидящие за столиками с прозрачными бокалами недопитого вина, предающиеся собственным мыслям. Задумчивость их, порой, переходит в пьяный кутеж, и однофигурные композиции тогда заменяются двухфигурными. Этих героев объединяет ощутимое наличие дистанции между образом в его бытовом проявлении и его далекой, скрытой сутью. Это женщины и мужчины «с прошлым», с гнездящимися в их душах не дающими покоя «темными аллеями», и... с равнодушием к настоящему. Сквозь вибрацию двойственности их судеб, сквозь колеблющийся мир пьяного угара проступают противоположные мотивы – осмысление себя и попытка забвения себя. И рассказ художника поднимается до уровня новеллы.

Поражает какая-то последняя искренность его героинь, и гнездящаяся в них нежность вопреки всему, и жалость. Может быть, дамы за столиками – это все те же «Цветочницы»? Оступившиеся, увы, опустившиеся мадонны? И веришь, что это – прошлое, неудачно разбившееся, привело их сюда. К спасительной отрешенности. Что-бы забыть, забыться чуть-чуть, а, может быть, сохранить в себе... Что-то...

В произведениях этого цикла меняется колористическое решение. В отличие от «Цветочниц», Игорь Майоров здесь полностью прорабатывает плоскость листа, общим тоскливым цветом уничтожает прозрачность, замыкая персонажей в рамках тягучей, монотонной жизни. И лишь неожиданные разрывы белил оживляют цветовой характер этих акварелей.

Образы проституток возникают и в цикле «Ночные бабочки», и в неоднозначных героинях других серий художника. Игорь очень жалел в жизни подобных женщин, их невостребованные судьбы, их страшную участь изгоев.

Сострадание и боль вызывают в художнике его героини полуночной жизни. Он часть резко высвечивает их характеры, их лица. Потерпевшие последнее женское фиаско и превратившиеся в уцененный товар, они все еще находятся, по инерции, в мире своей прошлой физической привлекательности – строят глазки, красят губы, и не замечают, бедные, что рты из изуродованы гримасой, что и глаза уставшие, ничего не хотящие. Это бытовая трагедия под кистью мастера перерастает в фантазию абсурда. Изломанность линий, резких и жестких, атмосфера ненужности и инфернальности – все говорит об этих судьбах «на грани фола». Игорь Майоров создает образ особого слоя петербургской жизни, состоящего из вывертов, обломков, крахов.

Рассматривая, в целом, женские образы Игоря Майорова, можно сказать, что художник любит их во всех проявлениях, любит потому, что видит в них, сквозь все напластования и случайности, Божий замысел.

Видимо, отсюда в его героинях эта жестокая правда, эта нескрываемая, порой, экзальтация, что вперемежку с распущенностью, это вечное, болезненное «прошлого не вернуть», и петербургская тоска, когда уже все, что позади – «вдребезги». Это тот самый мир «униженных и оскорбленных», который, кажется, порожден самим городом и без которого город немыслим.

И подвыпившие, чуть французские, дамы за столиками, и проститутки, также как и романтические «цветочницы» – все это чисто русские героини по духу. Как и Сонечка Мармеладова, как и Настасья Филипповна – они изломаны и измучены внутренним своим страданием, и так далеки от любой фальши, от расхожей благодетели. Нет, не страсть суждена героиням Игоря Майорова, не одурманивающая эротика, а стыд, неприкаянность, погибшая мечта. В них художник видит ту высшую, нравственную, Богу угодную чистоту, которая отличала многих героинь русской литературы. 

Помните, у Марины Цветаевой: «Я всегда предпочитала быть узнанной и посрамленной, нежели выдуманной и любимой»?

Необходимо отметить, что Наследие Игоря Майорова – это не только самостоятельное, оригинальное творчество, но это и артистические вариации на темы произведений любимых художников. В течении жизни он испытал сильное увлечение искусством М. Шагала, В. Кандинского, А. Тышлера, А. Зверева, Е. Михнова-Войтенко. Обладая тонким пониманием художественных стилей, автор выступает в своих многочисленных реминисценциях изысканным и прекрасным эпигоном, который настойчиво стремится продолжить творческие поиски того или иного мастера. 

Это – своеобразная «фениксация», возрождение из пепла того, что погибло, не сохранилось или не было создано предшественниками. Это ощущение воспоминания и влюбленности в творчество другого мастера сродни попыткам В. Брюсова написать последнюю главу «Евгения Онегина».

Но любимая медаль имеет две стороны. Тонкость восприятия искусства и искренний восторг, который Игорь Майоров испытывал перед творчеством, наряду с отсутствием тщеславия позволяет ему ставить на своих репликациях – не свою подпись. Так появились десятки новых листов «Шемякина», сотни «Михнова-Войтенко» и около трех тысяч произведений «А. Зверева. Игорь упоенно занимается стилизаторством. «Игорек один работает – как целая фабрика производит» – заметил Л.Н. Гумилев.

И лишь тогда, когда произведение нравилось меньше – оставлял свой автограф. Обычно это написанная латинскими буквами его неполная фамилия, либо монограмма. Ну, а если уж работа вовсе не понравилась – не задумываясь, рвал. Друзья, видевшие не раз этот детский самовандализм, пытались остановить художника. Бесполезно. Щедрый талант был бескомпромиссно требователен к себе.  

Казалось, Игорь должен был жить долго, чтобы выплеснуть все открывшееся. Но жизнь художника оборвалась. Рано, трагически не вовремя. Не к месту. На сорок четвертом году...

Но жизнь сделала ему, смертельно больному, свой последний радостный подарок – знакомство с творчеством немецкого художника Эмиля Нольде.

Летом 1990 года в Москве проходила выставка работ Э. Нольде. Роберт Габитов принес Игорю в больницу каталог выставки. Увиденная книга потрясла больного художника.

– Что, не хуже А. Зверева? – спросил Роберт.
– Да в сто раз лучше!

И возникла серия, в течение последних восьми месяцев жизни Игоря, состоящая из трехсот работ, в которых продолжается Э. Нольде. Игорь Майоров словно пытается воссоздать ту часть творчества немецкого живописца, которая погибла при А. Гитлере, стремится успеть выразить то, что бесследно исчезло и нам уже не доступно. И снова галерея лиц, возникающих то ли из немецкого экспрессионизма, то ли из видений петербургских кошмаров. То ли репликации, то ли что-то свое, глубокое, последнее... Резкий контур, стремительно бегущий, вдруг обрывающийся, путающийся во встречных линиях. Кажется, еще мгновение и контур, своей энергией, порежет лист. Изумрудная зелень надрывно контрастирует с фиолетовыми акцентами, темно багровыми, в их кровавом напряжении. И черные морозные подтеки, и оттенки, оттенки, оттенки... Каждый сантиметр этих последних листов несет свою неповторимую цветовую силу, свое тайное переплетение мазков, пятен, извивов. В этой последней цветовой экстатичности на тему Э. Нольде Игорь Майоров словно спешит выразить все, на что уже не отпущено дней.

Я не знаю точно, какая работа художника стала последней. Думаю, это «Призрак» – композиция мистическая, страшная, когда мир потерял четкость, когда уже все понятно и пробил час. И сама физическая форма обращается в стихию враждебности. Что это? Агония? Призрак жизни или призрак смерти? Кажется, что дальше уже ничего не могло быть. Это совсем другой Игорь Майоров. Лишь узнаваемое и покоряющее легкое движение кисти и потрясающее мастерство. Но это произведение написано автором, принявшим свой конец.

Игорь Майоров был художником по зову своего сердца, художником чувства. Незадолго до смерти он говорил друзьям: «Зверев меня раскрепостил, а Нольде дал цвет. Так хочется жить! Я только сейчас знаю, как делать, как писать! если я останусь – я такое создам!»

Но он не остался, не успел. Он ушел с ощущением того, что не сотворил своей главной работы. После которой художник может умереть.

31 марта 1991 года Игоря Майорова не стало на Земле.

(Опубликовано в книге «Роман с Фаберже». Санкт-Петербург. Библиотека альманаха «Петрополь», 1995. С. 24 – 30).

наверх