Его третья реальность

Лидия Кудрявцева,
художественный критик

Прошло более двух лет с его ухода. А боль утраты не исчезает. Напротив, понимание крайней необходимости пассионарной личности Виталия Серафимовича Манина в нынешней отечественной культуре изобразительного искусства все укрупняется. Не надо объяснять почему — каждому радетелю это понятно без слов.

Помню, как увидела его первый раз — уже в начале нынешнего века. В тесной издательской комнате на Чистопрудном бульваре, забитой непроницаемыми компьютерами, неожиданно возник высокий человек в сером пальто. Он стоял лицом к окну, то есть к нам в профиль, и кого-то спокойно, неподвижно выслушивал. В его облике, стати, крупных чертах лица была особая, естественная значительность. Мы все копошились где-то ниже.

— Кто это? — спросила я редактора, когда поразивший меня посетитель вышел.
— Вы не знаете? Это Манин.
— ?
— Крупный искусствовед, — и горделиво: — Наш автор. 

Не сразу после этой невстречи я увидела его трёхтомник, посвященный русской живописи XX века. Ника Георгиевна Гольц, мой любимый художник и человек, показывала мне книги у себя дома, радуясь, что Виталий Серафимович по достоинству оценил пейзажные работы Татьяны Лившиц, её подруги по жизни: «Посмотрите, посмотрите, что за труд!». Книги были большие и по объёму, и по формату, великолепной печати, с продуманными изображениями на суперобложке — глаз Красного коня, пименовские почерневшие сталевары, коржевский солдат на проводах. Вектор ясен. Интересно узнать, как современный глубокий и — хотелось верить — беспристрастный исследователь оценивает сложные пути нашего изобразительного искусства и как излагает свои суждения. Мне это удастся, но позднее, когда в 2012 году, как обозначает автограф, получу этот грандиозный труд в подарок. (Неужели он ещё не стал учебным пособием? Праздный вопрос...). Тут же я читала выборочно и увлечённо, пока меня не остановили. Ника говорила о выставке отца в Музее архитектуры, что там будет Антонина Иосифовна, жена Манина, их друг и куратор выставки. Но ещё до выставки художник Максим Митрофанов, узнав о моём проявленном, я бы сказала, пылком интересе к искусствоведению, на первой же книжной ярмарке в ЦДХ знакомит с Маниным, видимо, заранее меня представив. Все трое мы беседуем в кафе, и я получаю «Неискусство как искусство». Увидев Антонину Иосифовну в Музее архитектуры, я немедленно с ней знакомлюсь со словами: «Ваш муж — гений!». «Вы слышали, что она сказала?», — бросается А.И. к сотрудницам, — она сказала, что мой муж гений!». И я приглашена на Пасху.

Ближе познакомившись с этой семьёй, я не в первый раз убедилась, как обычно безошибочен выбор крупной творческой личностью спутницы жизни. Ибо это всегда — служение. И смысл жизни Антонины Иосифовны — преданное служение делу жизни мужа и его образу жизни, верность его убеждениям. Всегда так необходимая опора, поддержка. Она продолжается и сейчас, подтверждением чему — эта книга.

А книга Манина «Неискусство как искусство» — явление в отечественной культуре.  Последовательное философское осмысление природы искусства в его разных ипостасях и неизбывной цельности понятия искусства, бережного к нему отношения и доказательность разрушительности того неискусства, что деструктивно влияет на эмоциональное и даже физиологическое состояние современного человека. «Новое «искусство» — это не эрозия старого, но засорение среды, это продукт духовной радиации», — пишет исследователь. В общем, читайте Манина. Но дошла ли эта книга до наших, так сказать, несомневающихся апологетов модернизма и до тех, кто ищет правды — вот в чём вопрос. А до молодых обманывающихся специалистов?

Манин жил Искусством, жил — прежде всего ради него, страдал им. Стоит хотя бы прочесть его мировоззренческую статью о социалистическом реализме, насаждавшемся в изобразительном искусстве, опубликованную в «Литературной газете» в 2011 году (№ 9). Еще в 1988 году, когда некоторыми продолжала косно утверждаться необходимость руководства искусства партией, бдительного контроля за непререкаемостью соцреализма — и только Манин резко выступил противником этой пагубной установки в журнале «Декоративное искусство» (№4).

Как о многом говорит его портрет, исполненный Виктором Калининым, что висит в их квартире. Мучительный портрет, писаный сильными мазками. Недаром Манин назвал Калинина художником-философом лирического склада, художником с мистическим мышлением о сущем, о земном мире, о Божественном промысле, о космических силах.

Виталий Серафимович умел войти в контекст живописного произведения, вычленить главное и назвать его. И не только. У него был дар видеть живопись — не каждому искусствоведу это дано. И поэтому труды Манина — а они все о наших отечественных мастерах при, естественно, совершенном знании мирового искусства и искусствознания — бесценны. 

Много всего написано про авангардизм, нонконформизм и прочее и прочее Анатолия Зверева. Но, пожалуй, не читала я столь глубокой исследовательской статьи, как предисловие Манина к роскошному альбому художника, изданному, увы, недосягаемо малым тиражом и всего-то, кажется, заключающему в себе одну частную коллекцию. Виталий Серафимович уже в названии «Феномен Зверева» отдал должное этому неуправляемому гению, что, признаться, важно и приятно услышать именно от, казалось бы, строгого сторонника реализма: «...сильное интуитивное чувство погружало Зверева в сферы неясного, непроясненного, и тогда он устраивал дымовую завесу из клубящихся рисуночных прописей или погружал опорные изобразительные вехи в туманную дымку живописи. Его искусство казалось то входящим в абстрактные эмоциональные туманности, то выходящим из них. В этом и заключалась прелесть зверевского творчества, где неясности пытались обрести ясность, но оставались в стадии загадочной непрояснённости, недоговорённости, недосказанности».

И вот они, «Образные пересечения русской живописи 1950-1990-х годов». Реалистические, символические, романтические, экспрессивные, всякие иные — они впервые перед нами в своих пересечениях. Читайте и смотрите. И любите, понимайте русское изобразительное искусство. Оно того стоит. Так говорит нам эта мудрая книга.

Тут я впервые прочла: «Искусство — это «третья реальность», расположенная между сознанием и действительностью. Эта «третья реальность», этот созданный художником мир пытается убедить зрителей в невероятности, в том, что расходится с реально-конкретным, узнаваемым миром, передаваемым, как правило, реалистическими образными системами».

Виталий Серафимович Манин, видится мне, и жил в ладу с этой «третьей ревностью», называемой искусством, и без корысти, с любовью служил ему, как когда-то служили его великие предшественники.

Май 2018 г.

(Опубликовано в книге «Виталий Манин. Ученый, искусствовед, историк, деятель культуры». Москва, 2018. С. 177 — 179).

наверх