Человек с большой буквы

Алика Костаки, дочь Г.Д. Костаки

Вот уже почти два года, как с нами нет Виталия Серафимовича Манина, а я об этом узнала только сейчас. Жаль, не стало ещё одного очень хорошего человека. Последний раз я встречалась с Виталием Серафимовичем летом 2013 года в его доме на Профсоюзной. Тогда мы с дочкой Катей приехали в Москву на открытие выставки коллекции моего отца, Георгия Дионисовича Костаки, посвящённой его столетию, в Третьяковской Галерее. Очень хорошую сделали выставку, а вот Манина не пригласили. Стыдно за третьяковцев. Ведь он сыграл далеко не последнюю роль в разделе коллекции Костаки в 1977 году. Об этом событии писал Фредерик Стар в предисловии к каталогу Abrams: «За два дня Третьяковская Галерея получила один из величайших и важнейших даров в области искусства, который какой-либо музей получил в XX веке». Конечно, Стар ошибается, говоря о двух днях. Процесс этот был более продолжительным и сложным.

Немного углубимся в корни этой непростой истории. Отец собирал авангард большую часть своей жизни и мечтал о создании музея авангарда в Москве ещё со времен Фурцевой. Серьёзно говорил с ней об этом. Тогда такая мечта выглядела наивно, однако мысль о том, что его коллекция должна принадлежать России, была им высказана не единожды устно и письменно.

Но вот настали тяжёлые времена: пришла мода грабить коллекционеров в Москве и Ленинграде. В доме на Вернадского — два ограбления подряд, пожар в доме на Баковке, телефонные звонки с оскорблениями и угрозами. Жить стало неуютно, страшно, опасно! Отец решил уехать с семьёй из страны. Что делать с коллекцией? Костаки предложил Министерству культуры раздел: 20% он оставляет себе, 80% дарит ГТГ.

Виталий Серафимович появился в нашем доме на проспекте Вернадского, возглавив комиссию по разделу коллекции. Тогда он был заместителем дирек тора ГТГ. С ним были ещё и другие третьяковцы. Помню Л.И. Ромашкову, Н.Л. Адаскину, Алексея Ковалёва. В этой совсем не простой ситуации Манин повел себя удивительно тактично, мягко, благодаря чему процесс оказался не таким болезненным, каким мог бы стать, будь на его месте другой человек. Далеко не все официальные лица вели себя подобным образом. Помню, как пришла дама из Музея декоративного искусства забирать коллекцию глиняной игрушки из собрания Церетели. Она вела себя так, будто пришла описывать имущество арестованного врага народа. Угомонилась после того, как я пригрозила, что укажу на дверь.

Хочу вспомнить одно интересное высказывание об отце, принадлежащее Виталию Серафимовичу: «У него был какой-то странный патриотизм». Я бы сказала, не странный, а настоящий. Отец, будучи чистокровным греком, очень любил Россию, и в последние годы своей жизни в Греции очень по ней тосковал. Важно отметить вот еще какой момент: он собирал авангард на протяжении многих десятилетий и постепенно стал его настоящим знатоком, так как покупал не только картины, но и архивы, любые материалы, касающиеся искусства тех лет. А среди музейщиков (не в обиду им будет сказано) специалистов по авангарду практически не было (не по их вине). В.И. Ракитин в счёт не идёт, так как был независимым экспертом по авангарду.

Я как живой свидетель тех событий утверждаю, что иногда Манин предлагал отцу какую-то картину взять себе, но Георгий Дионисович, не пользуясь своей большей осведомлённостью о значимости и стоимости работы, говорил: «Нет, Виталий Серафимович, эта работа должна остаться в России». Вот отсюда и выражение «странный патриотизм».

Помню, как после долгого, тяжёлого дня мама накрывала на стол — перекусить и по рюмочке. Виталий Серафимович всякий раз весело произносил тост: «Давайте выпьем за успех нашего безнадёжного предприятия». В этой шутке звучала немалая доля правды. Как мне признался Манин уже в 2013 году, было два момента, принесших Костаки большую боль и разочарование. Первое — это показ коллекции в ГТГ по случаю международной конференции музейщиков в Москве. Приготовили два зала с его картинами. Все спрашивали, где знаменитый Костаки. А Костаки на показ не пригласили. Обидно и оскорбительно. Манин не мог тогда объяснить коллекционеру, что таково распоряжение «сверху». А «небожители» решили не рисковать: вдруг Георгий Дионисович скажет иностранцам что-то нежелательное.

Вторым моментом был отказ отдать Костаки «Восстание» К. Редько. Отец был уверен, что участь картины — навек сгинуть в запасниках. Уж очень политически двусмысленная: там и Троцкий, и Зиновьев, и Каменев, а рядом Сталин, Киров, Крупская, а в центре сам Ленин. Он не мог знать, что Союз развалится в одночасье, но всегда верил, что авангард будет признан и «Восстание» будет висеть на почётном месте в постоянной экспозиции Третьяковки. Это прямое доказательство его непоколебимой веры в величие авангарда.

P.S. Вспоминаю Виталия Серафимовича тепло, с уважением и благодарностью за то, что в трудный момент жизни моей семьи вел себя как Человек с большой буквы.

28.01.2018
Греция 

(Опубликовано в книге «Виталий Манин. Ученый, искусствовед, историк, деятель культуры». Москва, 2018. С. 87 – 88). 

наверх