Поэзия

Из книги «Те самые десятилетия. Графика». Санкт-Петербург 2015

ДЕТСТВО

Той зимою в снег и ветер,
взявши лыжи и коньки,
шумно выбегали дети
на ледовый щит реки...

Мирно рдела водокачка
на закатных небесах...
В детстве было все иначе:
всюду были чудеса.

Чудом был далекий Смольный
и ужасные «Кресты».
Было сладостно и больно
от неволи и мечты.

Дом напротив был разрушен.
Над разрушенной стеной
лампочка висела грушей,
не убитая войной.

Как и все другие зимы,
прошуршав последним льдом,
та зима невозмутимо
вдруг оставила наш дом.

И весна явилась тут же,
и звала куда-то вдаль,
опустивши с неба в лужи
бирюзовую гризаль.

Вдаль тянулися проспекты –
там кончался этот свет.
Там садилось солнце — некто
желтый, спелый, как ранет.

И тогда янтарным светом
загорались облака.
Жизнь летела пируэтом...
Детство длилося века.

КОМАРОВО. УЛИЦА МОРСКАЯ

Морская улица
была посланницей
соснового поселка Комарово
в бездушные владения залива;
она к нему спускалась
скромной странницей,
а от него вздымалась горделиво...
А в жаркий день
особенно сурово
вела народ обратно в Комарово
на высоту горы,
что есть по-фински «мяки».
Нырять с нее на велике в отваге
случалось нам. А после пляж –
подстилка, папка, карандаш:
наброски с пляжников,
фигурки-стебельки
и брюхоногие в панамах старики.
И юная тоска по стебелькам...
«Вот, девушка, возьмите — это Вам».
«Ах, это я?»
«Да, это Вы — на память».
... Кaк шелковое выцветшее знамя
разнеженный, безветренный
залив,
и остров Котлин —
дымкою вдали.

Морская улица,
Прямая, как рейсшина,
свела сюда и разложила
всю эту
человеческую смесь.
И кто здесь кто —
поди пойми:
все кажутся обычными людьми...
На деле –
это вор; а это балерина,
а этот вот
растекшийся мужчина
директор
очень крупного НИИ.
Все — полуголые,
и кто есть кто — пойми!

***

Благоуханный лес травы,
где вика — полевой горох —
заполонив собою рвы,
рассыпалась на сто дорог,
где отчужденный, как посол,
не беспокоясь ни о ком,
магометанин богомол
сидел в траве особняком,
и, вечный баловень полян,
самолюбивый борщевик,
упрятав голову в туман,
стоял в обмотках повилик,
и кто-то вечно стрекотал
равно при солнце и луне,
и кто-то быстро пробегал
по колкой утренней стерне...
Я помню таволги жару,
и мяты вешний холодок.
И тонкий месяц на юру
вставал из заспанных осок...

***

Крестовский остров гол и сер.
Июнь. Зенитки на Петровском.
Отец — военный офицер —
пять звездочек и две полоски.

Сорок седьмой. Поход всем классом
в ЦПКО, на берег Невки.
Июль. Трамвай.
Бутылка с квасом.
Пустырь. Порхают однодневки.

... Мы ели скибками* арбуз,
и ветер трепетал в штанине.
Финский залив был буро-синий.
Был кратер стадиона пуст.
Крестовский.
Ленинград.
Союз,
несуществующий уж ныне.

* скибки — диалектное, казацкое. Означает ломтик арбуза при его радиальной нарезке (пояснение автора).

ПЕТРОВСКИЙ

В восточном углу, почитай, на бушприте
Петровского острова — круг стадиона,
Он бурно кипел чередою событий
в утекшее время по имени «оно».

Он жил в деревянном тогда исполненье
на утлой речушке, что Жданова тезка.
Он имя носил неспортивного Ленина,
а после в стекле и бетоне вознесся.

Однажды, почтив деревянный сей круг,
миланским бельканто толпу обнимая,
пел чудные песни Муслим Магомаев,
всех женщин Союза любимец и друг.
А после него Кристалинская Майя,
еще не допев, поломала каблук
и, плача, с эстрады спустилась, хромая.

На северном мысе бытует яхт-клуб —
красивое дело, опасное очень...
Конечно, ведь мир вероломен и груб,
а сам человек недостаточно прочен.
... Яхтсмены вчера получили его,
покойника — рея в висок, и, пожалуйста…
Такое уж в нашей башке вещество:
смертельно опасно не справиться с галсом.

... Петровский у бровки порос камышами.
Закат там по самую кромку сиренев.
Там дамы гуляют, укутавшись в шали
среди постаревших на службе растений.

То Дома актера жилицы – актрисы.
Над ними, возвратными ветрами вея,
порхают сюжеты, любовники — смысл
их терпкого прошлого. Все они феи.
А смерть уже в теле запасливой крысой.

Так просто отправиться wo ist mehr nichts*—
так Гете, бывало, пред смертью говаривал,
где будет нам рай или адское варево,
Там вечною жизнью нас будут одаривать
а, может быть, и в самом деле: mekr nichts.

* wo ist mehr nichts (нем.) – где больше ничего нет.
mehr nichts (больше ничего)
или mehr licht (больше света) – версии предсмертных слов Гете
.

СОЧЕЛЬНИК.

Вот краткий перечень удач:
рывок на лыжах по заливу.
С капустным хрустом и с наливом
вина заката в окна дач.

Калитка скрипнула. Калач
рассыпчато свалился с ели…
Калитки одинокий плач
напомнил детские качели.

А уж привратница-сосна
едва проявленные звезды
на пользу вечера и сна
вправляет в посиневший воздух.

Как щедро сени поднесли
домашний дух! И хрустнул веник…
Как славно печку накалить,
предаться новогодней лени.

Друзья. Застолье. Абажур
плывет, как шар, надутый дымом...
Ах, эта жизнь неповторима,
и жизнь, и весь ее сумбур,
божественный, непоправимый.

Из сборника «Снега времен упадка» Мурманск 2000

ПОСЛЕДНИЙ АВТОБУС

Последний автобус летит угорело
по самому краю зеленого лета...
Затихли поселки, заря догорела,
на темных верандах зажглись сигареты.

Луна пролетает над сумрачным морем,
считая заборы, дома и пруды...
Луна, перестаньте! Не надо историй —
боюсь, эта прыть доведет до беды.

Зачем мы ныряем в угрюмые бездны?!
И что за безумье на клейком асфальте?
Кондуктор, — не надо! Луна, перестаньте.
Водитель, спокойнее, будьте любезны.

Мы едем устало в уютные норы
к дочуркам, печуркам и женам в кроватях...
Зачем эти бездны, и тайны, и горы?
И совы летают с какой это стати?!

Напрасно для нас запалят самовары,
напрасно везем мы конфеты и торты!
Кондукторша ведьма флиртует с поджарым
шофером, кудлатым чертом.

Папаши! Мамаши! Не спите вы — хватит!
Проснитесь, спросите — куда мы и где мы!
Смотрите! Ведь он уж по воздуху катит,
автобус проклятый, лобатый демон!

1960

ЛЕТНЕЕ КАФЕ

В кафе на опушке
Мы сумрачно пьем.
Стаканы горят изумрудно...
Июнь опустил
в небольшой водоем
роскошное небо
полудня.

Вдоль нашей беседы
бушуют крапивы,
и мы
Говорить начинаем
красиво.

«Мы пленники, братцы, —
весь в солнечной ряби,
сказал наш философ,
качнувшись немного, —
заложники плоти,
неведомо ради
чего. Мы тупые
поденщики Бога...»

«Конечно, конечно! —
кричали мы пьяно. —
Ведь вся наша жизнь
тесна и конечна!..»

...Вдоль нашей беседы
качались бурьяны
и день превращался
в изысканный вечер.

«А клетки грудные!
Ведь это же клетки!» —
кричали мы в небо,
сердясь и пьянея.

Над нами дрозды
Копошились на ветке,
и ветер ласкал нам
вспотевшие шеи.

СТАРИК

Проходила зима в синеватых мрачках.
Вечерами старик зажигал два шандала,
и тогда огоньки танцевали в очках,
и пугливая лестница тени бросала.
Древоточцы шуршали, и мыши скреблись...
А старик каждый вечер писал неустанно,
вспоминая свою отшумевшую жизнь,
что-то, можно сказать, наподобие романа.
Он в ту пору ногами отчаянно мерз,
онемевшие голени кутал в тряпицы.
Под ногами вздыхал восприимчивый пес,
словно грустную старость разыгрывал в лицах.

Но однажды, когда зашумела весна,
ослабевший старик (знать исполнились сроки)
Захрипел и упал на свои письмена,
На последний сюжет, на чернильные строки.

...Пес, как водится, сдох, схоронив старика.
Обнаружили в ящике много бумаги.
А бумага в ту пору была дорога —
на раскурку пошли стариковские враки...

или, скажем кулек под брусничную кровь,
под крыжовник. Листки расходились по свету.
Расползались фигуры... Горячая молвь...
И кровавая клюква текла по сюжетам.

          ***

Весна заявится сюда,
все одолеет непременно.
Помчится талая вода
со снежным шорохом и пеной.

Но нет, — сначала каланча
ферзем заходит по лазури,
подцепит дерево грача
и солнце рыжее притулит.

Весна тотчас же разовьет
все нарастающую скорость,
и вспашет лужу у ворот
и теплым ветром слижет морозь...

А солнце снимет под залог
диван-кровать и полбуфета,
и будет лужа в потолок
бросать трясущееся светы.

Графин, граната из стекла,
взорвется нестерпимо синим...
Мы вытрем тряпкой зеркала
и стол на кухне передвинем.

И мы пойдем с тобой в поля,
оставив зиму под порогом,
чтобы ободрить тополя
и небо новое потрогать.

ЖАЛОБА НА МИРОВУЮ ИСТОРИЮ

Мне некуда в истории приткнуться,
ведь все дела ее из рук вон плохи.
Не жалую ни войн, ни революций.
Не нравятся мне все ее эпохи.
Князья российские — отпетые паршивцы,
братоубийцы, тать. А смерды — овцы.
История — судебная подшивка:
преступникам случалось «расколоться»...
Зачем Давид оклеветал Василько?
Как алчен Игорь, Святополк коварен!
С Петра Великого за многое спросил бы.
Да, брянский волк — всем им товарищ.
А там! «У них». Кошмар средневековья.
От дыбы — до гуманной гильотины!
Свободы, перепачканные кровью,
и марксы, вскрывшие первопричины...
Чем дальше в лес ее, тем больше
бесславных войн и «славных» революций,
И в ней, в истории, все так, «как в Польше»,
и... совершенно некуда приткнуться.

ЛЕГИОНЕРЫ В ЖАРУ

Снова двинула наша когорта
под палящее, злое солнце.
Пересохли ремни и губы,
и сухое у фляги донце.

По земле, от жары очумелой,
мы кого-то ведем на распятье.
Что за люди и что нам за дело!
О, проклятье, проклятье.

Бергамота бы с придорожья
или туч грозовых с прохладой...
Как еврейки кричат невозможно!
И вообще бы все это к ляду!

И не спросишь центуриона,
для чего маята и муки,
почему иудеи Закона
потирают дряблые руки.

ЗА ОКНОМ СТОИТ ГОРА

Из окна видна гора,
так, примерно, половина...
Пол гранитного овина
под покровом серебра.

Из меня видна сама
жизнь, в которой я родился,
жизнь как поиски единства
и блуждания ума.

Много, много, черт возьми,
видно всяких столкновений,
средоточий, средостений
нашей бедственной возни.

Но немало подал Бог
красоты в мое оконце,
и любви большой комок
вроде маленького солнца.

У меня своя нора.
В ней любимые игрушки.
Жизнь несется как из пушки.
За окном стоит гора.

1983

ЗАКОНЫ ФИЗИКИ

Законы физики и оптики
с утра устраивают пир,
и так, видать, прошлась синоптика,
что на снегу немало дыр.

Зима прикончила поленницы.
Коты возвысили хвосты...
Весна и часу не поленится
сварганить желтые цветы!

Мне надоела гравитация:
она всю жизнь мешала мне
без ухищрений авиации
летать свободно как во сне.

Она всю жизнь мне мешала,
и вот мешает мне опять
вскочить, окинув одеяло,
и в небо синее слетать.

              ***

Совсем размягчила любовью
пригретая солнцем Земля.
Весна натрудила надбровье
неистовым светом паля.

Повсюду дары и подачки,
пушки с желтоватой пыльцой,
продрогшие за зиму дачки,
ожившие грабли и тачки,
из окон — Высоцкий и Цой.

Вернулись античные боги —
похмельный, языческий дух...
На высохшей пыльной дороге
красуется грешник-петух.

Жуки и весенние куры
рыхлят прошлогодний газон.
Летят на работу Амуры,
весенний обслуживать гон.

Токуют влюбленные. Метят
в них малые детки с небес...
И горсткой монет на паркете
промашки курчавых повес.

              ***

Стихотворение с моральным весом
задумал я. Но ангелы и бесы
на части рвут меня, повесы...

И в результате этой пикировки
я чист и грешен, и у самой бровки
добра и зла болтаюсь на веревке.

Наперекор моральному закону
во мне, как птички, голосят гормоны.

И в силу этой плодородной смеси
фривольный стих мой ничего не весит.
Не в эту ль «силу» оказался здесь я?

Я чувствую влеченье половое
к планете-женщине... Я стою
всей этой жизни. Право, стою.

 Из цикла «Ноябрьское счастье»

2.

Какой гармоничный закон
царил в голове Камерона,
когда рисовал Камерон
пролеты,пилястры, колонны!

И сколько явил исполком
здоровой отваги злодейства,
заняв под общественный корм
почтенное Адмиралтейство.

Здесь всюду куда ни пойдешь —
колонны, скульптуры, куртины...
И громкий вороний галдеж[
поверх этой чудной картины.

И весь этот славный пейзаж
далеко за озеро манит,
где свой минарет-карандаш
подъемлет «турецкая баня».

А как осыпается лист,
когда беспощадные парки
устроят ноябрьский свист
в уже упомянутом парке!

И выпадет первый снежок,
и с дерева скатятся белки
с ладони стянуть пирожок,
как мы его тянем с тарелки.

  3.

Ноябрь висел как гобелен.
В молочном небе было пусто...
Подмерзших листьев бурый тлен
встречал нас шорохом и хрустом.

Парк Александровский был ржав —
то дуб развешивал вериги.
В пруду стоял колонн конклав,
как будто в зеркале иль в книге.

Каналы были тяжелы, —
там, опрокинутые грубо,
деревьев голые стволы
тянулись, черные, как трубы.

Прохожие вели собак,
детей, и каждую собаку
вправлял в картину старый парк
как  в декорацию Гонзаго.

Ты радовалась красоте
туманных очерков... Воронам
ты улыбалась, ну а те
вели себя бесцеремонно:

трясли верхушки сонных лип,
перебивали нас на слове...
Зато ведь счастье как полип
росло и ширилось зато ведь.

1992

ДОМ КАК КОРАБЛЬ

Эфирным холодом заметно угнетен
темп бытия, и в этом облегченье...
У школьников, вообще, освобожденье:
уроков нет — кассеты, телефон,
битье баклуш и саморазвлеченье.

В застывшем парке долговязый дом
Белым-бело, и над пространством белым
огромный диск пылает янтарем,
и самолет рисует мелом.

Дом как корабль: каютности квартир;[
в окошке парк с кудрявыми, под феном
деревьями. Замерзшей пеной
укутанный завороженный мир.

Вмерзает дом в морозный океан…
Не надо помощи! — мы как-нибудь... мы сами...
Без парусов иль с парусами —
мы путники судьбы, отдельный клан
под стягом собственным под небесами.

Дом как корабль. Питательный набор
любимых книг, излюбленных предметов...
В иллюминаторе чудовищный простор,
команда в кубрике: жена, собака, дочь.
В иллюминаторе — застывшая планета.
...И жуткая космическая ночь.

1998

МЕТЕЛЬ

Метель запорошила город,
свела на нет.

Лишь в белых веках светофоров
мигает свет.

Но жизнь не спит
и хрипло дышит,
и снег шуршит...

Приемник вякает чуть слышно,
и ни души.

События лежат в пеленах
своих причин.

 И ангелы, как примадонны,
поют в ночи.

И демоны скупают души
набором благ.

И пухом вспоротых подушек 
бушует мрак.

И под наплывом этой пены,
сквозь сон и снег,

томится в ожиданье смены
двадцатый век.

1999

В СТЕПИ

Был синий день. И он растаял.
Оплыл малиновой зарею.
Спустились долу птичьи стаи,
стянулись кони к водопою.

Отодвигаю ночь костром —
простая древняя работа.
Свернули плети коноводы,
завороженные огнем.

Уселись темные, как скалы,
сложили ноги в перехлест.
Лоскут костра сияет ало,
одолевая натиск звезд.

Костер потух. Насели звезды,
и холодом свело лопатки...
Был синий день. Пора на отдых,
в кулек брезентовой палатки.

На призрачном щите земли
стоят, посвистывая, суслики;
угомонились ковыли —
сложили шелковые усики.

Есть у меня простое знание
о том, что жизнь всегда жива.
С наукой точною молчания
свела знакомство голова.

Я отколол у бесконечности
осколок мира под жилье:
пригоршня звезд, холмы овечьи —
все достояние мое.

                        ***

— А много ли твои старатели, —
спросил я как-то у России, —
добра в реке людской намыли?
— Намыли много, да каратели
и расхитители спустили.
Петра, Ивана да Иосифа
крутая власть (куда уж круче!)
висела, черная, как туча.
— А хорошо ли жить без просини, —
спросил я как-то у России.
— И-и, милый, нас с тобой спросили?

1985

СНЕГА ВРЕМЕН УПАДКА

Надеюсь, нам не повредит зима?
Над каждым фонарем столпа творение.
Эти столпы для моего ума —
вполне непостижимое явление.

Вот говорят, их делает мороз,
а мне все представляется божественным.
И синева заснеженных берез
на этот раз особенно торжественна.

С продуктами неплохо: на талон,
на крупяной, вчера давали яйца...
И мы стояли у таких колонн,
которым древнегреция вменяется.

А вечерами шарики планет:
один — Венеры, а другой — Юпитера.
А по ночам танцует в небе свет
то тихо-тихо, то стремительно.

А по утрам в преддверии зари
снуют уже нетрезвые сантехники...
Да, жизнь прекрасна, что ни говори,
и радость жизни — просто дело техники.

1999

              ***

Ну почему вы, милые, ушли?
Я тоже — пришлый.
Я буду рвать цветы и вишни
от вас вдали?

Нет-нет, вы станете поодаль,
и через черную границу,
через непрожитые годы
проступят дорогие лица.

1990

УТРЕННЕЕ БЛАГОДАРЕНИЕ

Благодари!
Бригада незнакомцев —
желудок, сердце, диафрагмы донце,
еще работают... а также селезенка,
(пожалуй, что уже внаклонку...)
Из головы, как будто с вышки,
еще глядят глаза-малышки...
Смотри,
как грезят пустыри
перед нашествием зари.
Благодари!
Уже с утра,
лилейною заботой
младого солнца окружен,
тебя приветствует микрорайон,
чеканя строгий марш почета.

В предвечных сумерках микрорайона
идут сантехники самовлюбленно
и думают ожесточенно
о том, что разве только в два
получит правку голова...

1978

Из цикла «Горелая сопка»

1. У дома моего лужок
еще годится землеройкам
и куликам. Молил застройку —
она взяла немного вбок.

Там уцелел клочок воды,
в нем вечерами стынет лето,
а ночь кладет туда монеты
за наши грешные труды.

Над нами высится гора —
там приготавливают утро
и ту серебряную пудру,
которой дышим мы с утра.

Колючий утренний туман —
морозного настоя взвеси...
О, наша жизнь так мало весит...
Привет вам, серые дома!
Привет вам, мирные дома,
в которых я имею долю
добра, и сладостной неволи,
и легкой пищи для ума!

1977

ПЕРВОМАЙСКОЕ

Когда под утро закричали чайки
и посветлел дремотный потолок,
вернулась жизнь. Я у нее, хозяйки,
который год снимаю уголок.

И вот она по стебелькам артерий
погнала застоявшуюся кровь
и веки сонные, чтобы глаза глядели,
в который раз приотворила вновь...

Уж и весна распеленала город
и снежные лохмотья размела...
Глядишь, и выйдет на сухой пригорок
на пьяных ножках первая пчела.

И вновь лазурью дышат занавески,
и небеса становятся добрей.
Мечты и флаги подлежат развеске
на древках утомленных фонарей.

Я буду пить — достань вина бутылку,
хозяйка Жизнь, и мне не прекословь —
я буду пить с блаженною ухмылкой
из звездных чаш за вешнюю любовь.

1993

ПУЛКОВО-3

Там, где я жил, взлетали самолеты.

Закованный в томительный бетон,
одолевая тяжести закон,
я вечно грезил вольностью полета
— мне нарычали эти самолеты.

Ах, все живое безусловно бренно...

...«Россия кончилась, и улетела — фьить!
И поделом: она второстепенна, —
подумал Крафт, — тогда не стоит жить»
И застрелил себя мгновенно...

Вот так, не к месту, Розанов Василий
и Достоевский клеют мне Россию.

...Там, где я жил, не больно-то щадили
людские дни, намеренья, размах.
несущему служили и кадили,
а сущее перетирали в прах.

И вот, при всей необозримой шири
Привязана ко мне беспутная страна...
Во весь мой век, тяжелая как гиря,
вседневной тяжестью висит на мне она.

Там, где я жил... (продолжим) самолеты
рычали, и какие-то цвели
кусты пахучие... репейники росли.
И у шоссе свистели соловьи
так, словно делали работу.

Друзья все умерли. А я живу без счета.
Живу за всех — аж до седьмого пота.

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

...И без особого усилья,
так, словно вещь совсем простая
Мне по ночам даруют крылья —
и я летаю.

А впрочем, крыльев так, в обрез,
но есть определенный тонус,
и некий ритм, и мышцы стонут...
и плавно исчезает вес.

Я пропускаю под собой
овраги, ели и заборы...
Большие сонные озера
мерцают черной чешуей.

...Так все прекрасное легко:
вес — умаление свободы.
Мы в землю впаяны силком,
а падший воздух — это воды.

Тяжелый мир, мой властелин! —
такой приземистый и грузный...
Я по ночам, никем не узнан,
приподнимаюсь из низин.

ДУХОВ ДЕНЬ

Вот сегодня как раз будут мирные светы,
под поверхностью дней шевельнуться глубины...
Молодые стрекозы испробуют лето,
эскадрильи пчёл посетят луговины.
День покажется нежным, покойным и длинным.

Серафимы и ангелы, метр за метром,
горизонты проверят на синь и на вылет,
полетят голубые, влекомые ветром,
облака и легчайшие столбики пыли,
словно души людей, что когда-то здесь жили.

Поплывут лепестки по притихнувшим водам.
Кто-то маленький сядет под листик с вязаньем...
Будет ласковый день и хозяйка-природа
устоит под напором людских притязаний.

В эту ночь снизойдет в белоснежном тумане
вся небесная рать, помавая ветвями
женовидного самого кроткого древа,
разместится поодаль и встанет над нами,
чтобы мир отдохнул от печали и гнева.

БАБЬЕ ЛЕТО В ГОРОДЕ

Положила девушка яблоки на стол.
Бабочка-капустница билась на окне.
Солнце, вечерея, пылью золотой
наводняло комнату... и этот настой
нравился, я помню, и тебе, и мне.

Яблоки и девушки были хороши,
на вечернем солнце розовели с краю,
свежие, прохладные как  глоток «виши»,
легкие как след потерянного рая.

Запахи царили... Что такое запах?
Что это такое  — разве знаю я?
Что-то неприметное у судьбы на лапах...
Может, отблеск вечности, пыльца бытия?

Нечто стародавнее, чудное, людское
проникало в души комнат городских,
что-то наподобие счастья и покоя
пребывало с миром на стогнах мирских.

...Терпкий запах пыли, темные портреты
были чем-то вроде старого вина.
В желтых оторочках солнечного света
коротала вечер, провожала лето
тишина.

ДОЛЯ

Коль не битьем, так вечным катаньем —
жандармов сизыми затылками,
излюбленным российским прятаньем,
а говоря иначе — ссылками.

Такими долгими разлуками,
и всеми стужами литейскими,
чтобы всю жизнь провел аукая
друзей и молодость лицейскую.

Чтоб колупал свечу оплывшую,
звал Родионовну дремотную,
да все выслушивал, не слышно ли
бубенчиков за поворотами.

Ну а потом долги да хлопоты,
балы, опаски,подозрения,
насмешливые взгляды, шепоты —
все суета да унижение.

А там, глядишь, с мазурок Зимнего,
от наглых слухов с полонезами
так взял и выехал по зимнику
под пулю глупую дантесову...

Ах, что там розыски ученые! —
такие не живут до вечера...
Такому доля — речка Черная,
да смерть в ребро, да слава вечная.

 УПРАЖНЕНИЯ В СТИЛЕ МОДЕРН

                                            И.Северянину

Было столько хвои, смеха, недомолвок
и вечнозеленый на веранде свет.
Путалося солнце в темноте иголок,
просыпалось мелко прямо на паркет.

Ручеек стыдливо в сыролесье таял...
Побеленный мостик, нежные хвощи.
По верхушкам елей заседали стаи —
громкие вороны, строгие грачи.

...Доктору  стирали ежедневно китель,
белоснежный китель. К завтраку — кисель.
Череду сушили. Череда событий:
Гапон и Цусима — злая карусель...

Ничего не помню. Если помню — плохо...
Чайки... Александра... на локтях — песок.
Море умудрялось постоянно охать —
если очень дуло, ходили в лесок.

Юноши басили: «Маркс...Россия... цепи...»
Хрупкая кузина читала «Капитал».
Проживал в соседстве знаменитый Репин —
угощал травою, Маркса не читал.

Ничего не помню, ничего не знаю.
Я все это выдумал... Грустно? — Ничего.
Солнце улетело, заблудились стаи.
Заблудилось солнце, улетели стаи...

Это экзерсисы в стиле «ар нуво»

Из книги «Санктленинбург» (готовится к изданию)

ЛЕТНИЙ САД

Французский, регулярный. Там
я приобщался мимоходом
к затеям Фельтена и Клодта
и познавал устройство дам...
Царь в зарубежье прикупил
персон из камня поголее.
Он их расставил по аллеям,
он это сделал, чтобы росс
в европовой культуре рос.

С тех пор беллинды и цереры
сияли мрамором Каррары.
В саду гуляли офицеры
и штатские слонялись пары.
Тут был и Пушкин, и Крылов…
Онегин Женя — «мил», «резов» —
завидя ляжку Терпсихоры,
претерпевал природы зов.

А в изголовье сада пруд.
Два лебедя, сгибая шеи,
по отражениям плывут,
а липы строятся в аллеи.
Из дома на углу Фонтанки
мог выйти царь — лет триста прочь —
глумлив и пьян... Младенца-дочь
глодал безумный Кронос. Музы
белели строго. Кифарет
держал кифару, как букет...

Мой первый, если не последний,
тысячелиповый, аллеестрелый,
зелено-желто-черно-белый,
мой милый трехсотлетний Летний.

2004

НЕВО   

На проспекте, как прежде, уздали коней
в водянистом снегу. Но рекламные клипы
на карнизах домов, на табло площадей
напевали о смене эпох. В Елисей…
В Елисеевском плавали черные рыбы.

Я и прежде-то город не больно любил.
Не любил бы совсем, да ведь все-таки чрево,
из которого сам, да с десяток могил,
где почти не бываю. И все это НЕВО...

Это древнее«Нево» — не только Нева —
это финская мгла, это темные токи,
это — дельта, все эти «спустя рукава»,
чем втекает глубокая в столь неглубокий,
опустелый залив королева протоков…

Эти чуткие сумерки, с этим едва
заходящим за шторку глазком объектива
изможденного солнца. И все это диво
одобряет вполне городская молва.
Справедливо, пожалуй, вполне справедливо.

Этот Нево, скорее, подземный Плутон,
чем небесный владыка, и я не ручаюсь
за здоровье рассудков, вкушающих сон
всеми этими странными псевдоночами.

Над Фонтанкой вздымают коней на дыбы.
Царь Россию вздымал на дыбы́ и на ды́бу…
В мокрых дебрях растут фонари, как грибы.
В Елисеевском плавают черные рыбы.

 2000

СЕРЫЙ ДОЖДЬ ПЕТРОГРАДА

Часто в то лето гуляли дожди
в улицах Санкт-Петрограда.
Никли соцветья и мокли почти
все обитатели града.
Громко стучал в изможденную жесть
верный прогнозу «осадок».
Ветер, привычный использовав жест,
мчался по Летнему саду.
Статуи сада темнели от влаг.
Аллегорический «Волхов»
тряс бородою, пожизненно наг…
Город был сонный и волглый.
Мойка, Фонтанка, Лебяжий проток
били волной в парапеты —
так начинался великий потоп
этого мокрого лета.
Гордый Исакий что гриб под дождем,
Смольный загробным фантомом.
Оба бессильно ушли в водоем,
словно Фома и Ерема.

В мокрый троллейбус я впихивал зонт,
сдвинув блестящую сферу,
и, проклиная Петра, в горизонт
канул промокшей химерой.

2000

Из книги «Моя Латгалия». Прейли 2019

НА СОН ГРЯДУЩИЙ

Желая сам себе помочь
прогулкой в деле сновидений,
я покидаю дом и сени,
почтительно встречаю ночь.

Стою. Вокруг меня пейзаж
в большой пространственной растяжке:
рожь в повиликах и ромашках,
видны такие дали, аж
глаза гуляют, как цыгане, —
овин колышется в тумане
с чалмою белой в волосах,
и месяц, путаясь в бурьяне,
себе нагуливает стаж,
пока закат в болотах вянет…
Гуляет аист в камышах,
напоминая кран портальный,
переступает, будто шах
в коврах своей опочивальни.
И небо — потемневший Бог,
превоплощенный духом воздух —
уже остыло, как пирог,
где сахарною пудрой — звезды.

…Пора и мне, пора и нам,
со смертью бытие сличая,
отчалить к измереньям сна,
как то положено ночами.

2003

 ЗАКАТ ПО ПТОЛЕМЕЮ

Весь день носились водомерки,
как на катке — туда-сюда.
А солнце равномерно меркло,
и в небе щурилась звезда.

В лесу страдала горлом цапля.
для полосканья взяв хрусталь.
Экспресс, отстукивая такты,
катил diminuendo вдаль.

Багровый солнечный остаток
расплющился о горизонт...
Во всем был видимый порядок
и убедительный резон.

И что б ни выдумал Коперник,
я буду знать ему назло,
что ночь окутала деревню,
раз солнце попросту ушло.

Оно в пути, а мы на месте,
не ходим по небу с огнем,
как оно ходит в поднебесье,
к нам возвращаясь день за днем.

Его ночлег за окоемом,
там его терем и постель.
Нам это место незнакомо:
уж больно далеко отсель.

Моя ночевка — эта цапля,
костра застенчивый дымок,
лесов таинственная пакля,
в которую закат залег.

А сон сморит, и я на койку,
подушку придавлю щекой —
после трудов или попойки
вкушаю призрачный покой.

И все путем — по Птолемею,
Бог солнце предоставил нам.
Оно нас мучает и греет
и знает всех по именам...

Геоцентризм предпочитая,
Копернику не брошу кость.
Земля — запасливый хозяин,
а солнце тороватый гость.

2011

МЫСЛИ В ДОЖДЬ

Потекла Балтика водой из туч,
протекла, тусклая, лежит мокрой…
Третий день таков: ни един луч —
дождевой плен, самогон из свеклы.
Ветер дул, выл,
дождь стеклом плыл,
раздувал клен, стучал в шифер.
От таких причин
есть огонь в печи —
затопил, налил, взял и выпил.
Выпил.
Думаешь: Одиссей мок,
Гордон Байрон мог
утонуть в море…
Ни тебе — печей.
ни таких вот… свекл.
За окном течь —
ну, о чем речь!?
Эко горе!
Даже наш вождь
попадал под дождь
то под Цюрихом,
то под Базелем…
Как он там мок,
как он шел мокр —
то тебе невдомек,
не поблазнилось.
Да и ты сам
мог лежать там,
во лесу густом,
весь простуженный,
как трепья ком,
под дождя гам,
и без выпивки,
и без ужина!

...Спек яйцо в золе,
почитал Рабле,
воевал чуток с головешками…
Дождь сильней лил.
Уж такой полив
в этот край земли,
в тьму кромешную.

2003

В ОЖИДАНИИ МАЭСТРО

Минипоэма

Мы получили из Латгалии
мандат на посещенье лета
в его черемушном начале —
к большому птичьему банкету.

…Мы тут же взяли и поехали
(до лета полторы недели),
припомнив, как под нашей стрехою
от птичьей музыки шалели.
И вот мы кутались и зябли,
валежником топили печи…
Но розовый от счастья зяблик
был с нами ласков и сердечен.
Синички тенькали апрельно —
привычки ради и разрядки.
Но то был май — другие цели —
и, соответственно, порядки.
Известно, к этому этапу
не жди устойчивой погоды,
но рощи покрывались крапом
в согласье с поворотом года.
И в этой желтоватой сыпи
все ждали главного Маэстро…
Потехи ради «сел — и выпил!» —
твердил какой-то неизвестный.

Другой певец неугомонный
свои затейливые визги
за соловьиные трезвоны
пытался выдать, но был изгнан.
… «Ухуху-хуры-ухуры», —
бубнил лесной отшельник витютень.
А дятлы ВИА «Топоры»
трещали дробь в лесной обители.
А зяблик, чувств имея лишку,
«тив, тив, тив-фьоу, трансвеститы», —
кирпично-розовой манишкой
гордясь, пел весело, открыто.
Кот Пеликан орал: «Любви!
Ну, не любви, хотя бы бабу!»…
Те, кто уселись гнезда вить,
молчали, словно кура Ряба.
Принцесса Иволга с высот
производила звук прелестный.
Она для ангелов поет,
а не для нас, тяжеловесов.
В ее зобу два хрусталя
вращались, звук высокий сея,
достойный слуха короля —
такая саундтрек-затея.
Один вполне приличный тип
свистел блюстителем порядка.
…Да, не один певец не стих,
но всем хотелось артефакта.

Недели две, глазами к югу,
мы как могли, вострили уши…
Но обертенор ждал подругу
иль где-то просто бил баклуши.
И вот, все эти голоса
природы сборного оркестра —
в лесу, в болоте, в небесах —
синица, витютень, оса,
принцесса Иволга в слезах —
ждали явления Маэстро.

.................................................

И вот он с нами!
«Фьить-фьюить!
Бить-теребить — щелк — директивы!
Ах, питии-мити, пути-мути…
Ах, стерво-евро, нефтепутин!» —
знакомо, радостно, красиво...

А как же зяба? — встретил бабу —
гнездостроительство, заботы...
Была весна. Всходили зяби.
«А вот и лето!» — крикнул кто-то.

2011

наверх