Константин Аугулис

Осенняя пора, по утрам изморозь. Трава покрыта инеем. Посреди дня теплее. Но часто дули холодные ветры. В кабинетах Министерства культуры было тепло и уютно. Мы сидели за своими столами и сочиняли всякого рода документы. Только за одним столом слышно посапывание и звон ложечки о стакан, Леонид Григорашенко после трудовой ночи, а он всегда по ночам трудился в своей творческой мастерской, пил кофе для того, чтобы не заснуть. Дмитрий Гольцов – начальник ИЗО – часто с кем-то разговаривал по телефону, краснел, вытирал пот со лба смятым платочком и что-то усердно доказывал. Наш коллектив был дружен и, если что, все помогали друг другу. Я часто опаздывал на работу, задерживался в мастерской. Когда приходил, все делали вид, что не замечают меня. Но когда приходил вовремя, Дмитрий Гольцов по несколько раз вскакивал из-за своего стола, жал мне руку, при этом он дружелюбно улыбался... К нам приходили художники, архитекторы, скульпторы, заключали разные договора, спорили, возмущались, и все эти удары брал на себя Леонид Григорашенко.

Часто заходил один майор-пограничник в длинной офицерской шинели, всегда расстёгнутой. Снимал фуражку, садился на стул у стола Григорашенко и долго тихо разговаривал с ним. Я исподтишка разглядывал офицера – у него крупный нос, сильный подбородок, несмотря на молодость, пробивалась седина на аккуратно стриженной голове, тонкие губы и уже ранние морщины на лице. Ну прямо какой-то викинг, подумал я.

Прошло около месяца, «викинг» не появлялся. Что-то необъяснимое тянуло к нему. Как-то раз все ушли на выставком, в кабинете был я один. Кто-то постучал в дверь, и вошёл «викинг».
–  Доброе утро!
–  Доброе, доброе, – ответил я ему.
Садитесь, все на выставкоме, наверно, скоро придут.

Он взял стул, сел напротив моего стола, разговорились. И о чём мы только не говорили, особенно об армии. Я говорил с ним, будто знал его давным-давно. Он оказался, тонким знатоком искусства, и меня какая-то невидимая сила потянула к нему. Когда Костя, так его звали, заходил к нам в министерство, то садился напротив меня, и мы по часу шушукались, Григорашенко с доброй улыбкой говорил:
–  Ну вот, два солдафона встретились.

На его реплики мы не обращали внимания. Так Костя Аугулис стал моим другом. Я приглашал его в мою мастерскую, он охотно соглашался, и мы подолгу за чаем говорили о художниках, и меня поражало, откуда у этого военного человека такие богатые знания в области искусства, музыки, литературы. Костя по болезни вышел на пенсию, отрастил себе бороду «а ля Айвазовский», и ему такое украшение было к лицу. Ходил в штатском, и я долго не мог к этому привыкнуть. Однажды Костя пригласил к себе домой. С кухни доносился ароматный запах жареных котлет. Запахло уютом и семейным теплом. Давно такое не ощущал. Я жил бобылём в мастерской один, после буйного развода боялся женщин. В большом коридоре на стене висели оленьи рога, увидев их, спросил:
–  Костя, это твои рога?- Да, мои, то есть, ну что ты не видишь, фу ты чёрт!
И мы оба засмеялись.

Из кухни вышла молодая симпатичная женщина, за ней пожилая – обе с приветливой улыбкой. Костя тут же представил: –  Это моя жена Галина и моя тёща Марья Филипповна, а это Эмиль, –  продолжал Костя, тот художник, о котором я говорил. Галине протянул букет цветов, а Марье Филипповне поцеловал руку. Стали часто встречаться.

–    Костя, не пойдёшь к нам в эстампный цех при художественном фонде печатником?
Костя посмотрел на меня, несколько минут помолчал, почесал затылок, хмыкнул и согласился.

Станки были разобраны, и всё было в беспорядке. Фактически цеха, как такового, и не было. Было одно помещение, разделённое на коридор, большой зал и комнату поменьше. Костя собрал станки, прочистил, привёл в порядок литографские камни, всё пронумеровал, покрасил. Со склада выписал бумагу для литографии, приволокли в большой зал громадный рулон офортной бумаги. Аугулис достал шесть банок краски для печати, шпакеля и все необходимое. Все художники стали заходить в эстампный цех. Костя ликовал, он был именинником, со всеми был любезен, предлагал чай, тому, кто хотел работать в литографии, Костя тщательно готовил корешок и со сладкой улыбкой на лице подавал художнику камушек с идеальной проработанной поверхностью.

Он и меня завлёк туда – в свой цех. Целыми днями мы печатали офорты, в конце дня чувствовал сильную усталость, а Костя улыбался и будто не работал, хотя и он сильно уставал. Но это счастье долго не продолжалось. Грянул переворот, пошла оголтелая пропаганда против русских. Хотя Костя – литовец, но и ему порядочно досталось. Ехали в троллейбусе, и там один новоявленный «ромын» стал ругать Костю.
– Ах ты, русская морда!
Аугулис посмотрел на «румына» исподлобья и стал быстро говорить что-то на литовском языке, «румын» оторопел и стал заискивающе извиняться на русском. Когда вышли из троллейбуса, спросил:
– Костя, а что ты этому козлу говорил?
– Что, что – обматерил, как только можно материть.
Он весело посмотрел на меня, и мы долго хохотали.

Из художественного фонда Костю всё же выжили, обвинив его во всяких грехах. За его спиной шептались: пусть берёт чемодан и катит в свою Россию. Судьба распорядилась иначе. Первыми побежали в Россию на дешёвые заработки как раз те, которые выгоняли русских. У Аугулиса в Кишинёве много друзей, он человек широкой души, но всё чаще он закрывался дома в своей конуре, малюсенькой комнате и целыми днями писал маслом, чаще всего изображая свою Литву.

Аугулисы ждали внучку, и она у них родилась – красавица Екатерина.
– Ну, можешь меня поздравить, Эмиль, я второй раз дедушка, невестка родила нам внучку. Они забирают нас к себе, будем жить на даче под Москвой. Дача такая небольшая, в два этажа. Буду разводить цветы. Люблю я их.

Поздняя осень. Промозглый день. У подъезда стоит фургон, который загружаем его книгами, разными пакетами. Погрузка закончена. Мы стоим друг против друга, обнялись, прижались друг к другу, увлажнились глаза.
–  Ну, братишка, приезжай к нам, будем рады, – надрывно произнёс Костя, а я не мог говорить. Поехал к себе в мастерскую и допоздна писал картину «Журавли улетают». А потом всю ночь проплакал...

2011 год.

(Опубликовано в книге Э.И. Килдеску «Мозаика жизни». Кишинев, 2015. С. 262-266).

наверх