Памяти Павла Дмитриевича Корина*

Передо мной – каталог художника к его персональной выставке в Академии художеств к 70-летию со дня рождения и 45-летию творческой деятельности [1]. На обложке воспроизведен «Александр Невский», а на следующей странице – портрет самого Павла Дмитриевича. Портрет похож. Таким он был в последние годы жизни. На каталоге надпись: «Дорогому Виктору Ивановичу Иванову на добрую память. Павел Корин. 14-го января 1963 г.»[2]. Рука Корина твёрдая, слова написаны ясно. За прикосновением к бумаге видится Павел Дмитриевич. Был он до старости красив, немногословен. Смотрел при разговоре пристально, не отрывая глаз. Смотрел, казалось, с некоторым укором окружающим за их легкомыслие и несерьёзность. Сам он был серьёзен.

Каким был Павел Дмитриевич в жизни, как человек? Трудно сказать. Между нами были отношения молодого художника, молодого человека и учителя, мудрого человека, сохранялось почтительное расстояние. В своих суждениях о Павле Дмитриевиче как о человеке больше доверяю тому, что вижу через его произведения, чем тем впечатлениям, которые получил от непосредственного общения с ним.

Человек сложен – это мир, полный тайны. Павла Дмитриевича просто не определишь, только его произведения могут дать возможность проникнуть в этот мир.

Из всех высказываний о Корине до сих пор остаются самыми верными и возвышенными слова художника Нестерова. Для него с Кориным была связана надежда на будущее, вера, что не прервется линия того искусства, которому сам Нестеров отдал свою жизнь. «Корин или Корины, – писал Нестеров, – особое дело! Эта порода людей сейчас вымирает – и, быть может, обречена на полное уничтожение. И, однако, пока они существуют, я не устану ими любоваться. Любоваться моральными, душевными их свойствами...

Павел Дмитриевич имеет почти всё, чтобы быть большим художником, мастером, художником с большим специальным умом и сердцем. У него есть всё, что ценилось в моё время, что было в лучших художниках моей эпохи и что, надеюсь, ещё когда-нибудь и как-нибудь вернётся»[3].

Необыкновенно точно Нестеровым сказано: «Корин «драматический», на огромных полотнах будет показывать людям человеческие переживания, «катаклизмы» человечества»[4].

Нестеров не ошибся. Корин стал в советском искусстве великим художником трагедии и величия человеческого духа. Он из тех представителей отечественной культуры, которым было доступно слышать музыку истории, музыку революции. Это блоковское понимание назначения художника было существом дарования Корина. Он слышал героическое, торжественное, высокое, он слышал Реквием.

Корин принадлежал к той породе творцов, для которых правда искусства была выше их личной судьбы. Трагическое в его произведениях – это не то, что убивает в человеке человеческое, гасит надежду, где царствует смерть, нет – это концентрация энергии для великой духовной подвижнической работы, призыв к высокому, идеальному. Герои Корина неистовы, благородны, несокрушимы.

Корин в нашем советском искусстве занял почётное место. Он никого не подвинул, никого не потеснил – его место было свободным.

Творческая судьба художника была сложной. Тень великого Александра Иванова оставила в мастерской Корина громадный чистый холст – символ трагедии самого художника. Молодой Корин чувствовал себя наследником искусства А. Иванова, избранником на подвиг во имя искусства, во имя Отечества. Надо быть особого склада художником, чтобы, как Корин, на высокой ноте, постоянно повторять: «Гордая воля! Высочайшие вершины духа и формы! Суровое мастерство! Горделивое мужество! Героическая простота! Какая осанка! Великие мысли и великая форма!..» Это слова из его писем и надписей на рисунках.

Душа художника наполнялась могучими художественными образами. Они теснились в его воображении, они требовали своего воплощения. Реквием – вот что только может быть созвучно этим образам.

Художник создаёт один за другим мощные этюды-портреты для своей будущей картины. На холстах рождаются характеры один сильнее другого. Мысль художника пытается их организовать, соединить в общую композицию. Но каждый раз она не удовлетворяет Корина, не отвечает силе замысла. А на холстах тем временем рождаются всё новые и новые образы, они не могут ждать, пока появится для них единая композиция.

Вспоминается Гоголь, автор великих творений «Мёртвые души» и«Ревизор»». Он тоже был полон образов, его фантазию распирало от них. Может быть, и перегорели бы они в творческой печи писателя, и остались от них бледные тени, если бы не гений Пушкина, давший стержень «Мёртвым душам» и «Ревизору».

Корин никак не мог найти композиционный стержень для будущей картины. Постепенно появился компромиссный эскиз к «Уходящей Руси», датированный 1935 -1959 годами. Существовала в ходе работы «развилка» в рождении этюдов к картине и её общим построением.

В начале Корин изобразил событие в Даниловском монастыре,затем перенёс его в Кремлевский собор. Подготовительная работа над будущей картиной затягивалась, годы неудержимо шли, внешние обстоятельства осложнялись для художника, особенно после смерти A.M. Горького. Грянула Отечественная война. Уходили физические силы. Инфаркты. Жизнь распоряжалась иначе, чем бы хотелось. Но если всё-таки допустить, что картина была бы осуществлена по существующему эскизу на громадном холсте? Можно только сожалеть, что этого не произошло. Полотно было автором выстрадано, этим оно уже имело право на существование. А этюды дают уверенность – картина была бы могучим творением.

Когда в мастерской художника смотришь на громадный,подготовленный к работе чистый холст – он гипнотизирует. Для нас теперь сам ход работы над неосуществлённой картиной содержит в себе историческую культурную ценность. За её созданием следил Нестеров, к ней проявлял самое горячее участие A.M. Горький. Заинтересованность писателя в работе и таланте художника нельзя объяснить случайной встречей и простой благотворительностью. Горький видел масштаб замысла молодого художника и, наверное, чувствовал что-то родственное в этих замыслах, Горький, отечески оберегая художника от возможных осложнений, предложил изменить название будущей картины «Реквием» на «Уходящую Русь», тактично заметив, что слово «Реквием» не очень русское.

«Горький дал паспорт картине на право жить ей», – говорил Корин. И тем не менее название «Уходящая Русь» в дальнейшем направило по ложному пути истолкование замысла художника. К творчеству Корина появляется всё возрастающий интерес зрителя. Об этом говорит успех выставки, прошедшей в Третьяковской галерее. Объяснить это интересом к уходящему, к уходящей Руси, – нельзя. Корин и всё, что он создавал, волнует нас непреходящим, вечным, живым, правдой своего искусства. В творчестве Корина всё – современность, её живой отпечаток, её пафос, её сложность. В нём героическая и трагическая наша эпоха.

Что «уходящего» в этюде «Отец и сын»? Здесь сусанинского масштаба русский характер. Или сурбарановской силы портрет Холмогорова в рост, в чёрном? Если сбросить с коринских героев монашеские и церковные облачения – останутся характеры. Художник и сам иногда использовал одну модель для разных картин. Так, молодой монах этюда к «Уходящей Руси» изображён в триптихе «Александр Невский» (правая часть – «Старинный сказ») в виде бойца, совсем в другом облачении. Дважды появляется в эскизе Холмогоров совершенно в разных одеяниях. 

А в громадном портретном наследии Корина, разве там не те же характеры, что и в этюдах к картине? Те же; это их продолжение. Те же героические, трагические и возвышенные черты. Леонидов, Конёнков, Нестеров, Горький, Сарьян, Жуков, Кукрыниксы, Игумнов – те же характеры, неукротимые, народные. Корина всегда влекла микеланджеловская сила человека. Он был художником ритма, напряжения эпохи.

Наблюдая в жизни за Павлом Дмитриевичем, слушая его замечания или рассказы о событиях своей жизни, было видно, что жизнь художника была нелёгкой, и выдержка ему дорого стоит, и рубцов на сердце было достаточно.

Сейчас, когда уже два десятилетия нет художника, мастерская его стала живым пространством души Корина. Стоит в мастерской его холст для картины, которую мечтал написать, стоят этюды во весь рост, слепки с античных статуй, висят на стенах фотографии с его любимого Микеланджело, копии с великого Александра Иванова. И, как видение, возникает в памяти сам Павел Дмитриевич, весь в чёрном, склонившись над реставрируемой иконой, говорит: «Виктор, обязательно займитесь чем-нибудь кроме живописи, без этого нельзя. Если бы я в своей жизни не занимался вот этим, – и Павел Дмитриевич, продолжая ладонью ударять по иконе, смахивает с неё лишнюю олифу, – я бы не выдержал. Огорчения, которые достаются нам, художникам, надо как-то отдалять».

То, кажется, вижу, как Павел Дмитриевич разговаривает с мастерами, приглашёнными для сооружения лесов для своего большого холста, чтобы можно было механически подниматься и двигаться по горизонтали перед холстом (Павел Дмитриевич ещё надеялся работать над картиной). Когда мастера ушли, в мою сторону огорчённо сказал: «Не та молодёжь пошла. Я вот посвятил Нестерову не один год, помогая ему в росписи».

Приходили мы, молодые художники, иногда послушать музыку. Старомодный граммофон с трубой. Шипит, скользя по старинной пластинке, игла, и из трубы сквозь хрип – далёкий голос Фёдора Ивановича Шаляпина. Павел Дмитриевич, седой, со сдвинутыми бровями, сидит в чёрном кресле с высокой спинкой. Весь как, на старинном портрете. Серьёзен и неподвижен.

Слушаешь и никак не можешь войти в настроение: при современной-то технике – допотопная труба. Еле сдерживаешься, чтобы не улыбнуться, но боишься – заметит Павел Дмитриевич, нехорошо.

В комнате по стенам висят копии Павла Дмитриевича с великих итальянцев, пейзажи Италии и Палеха. На одной из стен  – портрет Корина, написанный Нестеровым. Павел Дмитриевич на нём молодой, ясноглазый, полный веры. Прасковья Тихоновна играет на фисгармонии. Интересно для нас, непривычно. На столе чай с печеньем. Мы в гостях у Павла Дмитриевича. Когда мне посчастливилось поехать в Италию, перед отъездом зашёл к Павлу Дмитриевичу. Он напутствовал: «Обязательно Рафаэля посмотрите. Недалеко от виллы Абамелек. Спуститесь вниз, вилла Фарнезина – там «Триумф Галатеи». В Ватикане обязательно поклонитесь Микеланджело». Павел Дмитриевич достал свои итальянские альбомы и, держа их на почтительном расстоянии от меня, перелистывал драгоценные рисунки и рассказывал, как хорошо в Италии и как надо там художнику учиться.

Уходишь из мастерской, и исчезают видения. Прасковья Тихоновна остаётся хранить дух Корина в его мастерской.

* Печатается по тексту в книге: П.Д. Корин об искусстве. Статьи. Письма. Воспоминания о художнике / сост., авт. вступ. ст. Н.Н. Банковский. М: Совет. художник, 1988. С.157-162.


[1] Павел Дмитриевич Корин: каталог выставки к 70-летию со дня рождения и 45-летию творческой деятельности. М.:  Изд-во Академии художеств, 1963.
[2] Из письма М.В. Нестерова П.И. Нерадовскому 10 апреля1929 г. // М.В. Нестеров. Из писем. Л. Искусство, 1968. С. 285.
[3] Из письма А. А. Турыгину 6 октября 1933 г. // Там же. С.315.

В.И. Иванов

(Опубликовано в сборнике статей «Виктор Иванов одной судьбы с народом». Рязань, 2014. С. 130 – 134).

наверх