О времени и о себе

Я благодарю судьбу за то, что она дала мне Родину*

Я родился в Москве в 1924 году – в год смерти Владимира Ильича Ленина. Дом, где я родился, был до революции доходным домом. Там жили богатые люди, имели прекрасные квартиры. Это были врачи, адвокаты, нэпманы. Когда начали притеснять нэпманов, нашу семью вселили в этот дом. В одной квартире нас образовалось шесть семейств. Мы жили со всеми особенностями коммунального соседства, как говорится, «и в ссорах, и в дружбе». То было особое время.

Моя мать родилась в деревне Рязанской области. Отец был городской житель, москвич. Его предков я не знаю. Когда отец служил в армии, он познакомился с моей мамой, приехавшей в Москву на заработки. Так соединились судьбы солдата и рязанской женщины. Атмосфера в семье, в которой я появился на свет, была двойственной. Мама и папа были совершенно разные. Во мне, наверное, есть черты от того и другого.

И художник я и городской, и деревенский. В деревне я набираю наблюдения, этюды. Москва даёт мне возможность обобщить накопленные впечатления, понять и реализовать творческие замыслы.

До семи лет я ничего не помню из своей жизни. Даже если всплывают какие-то отрывочные эпизоды, мне кажется, что это сны, которые я принимаю за действительность. С семи лет я стал зрелым, взрослым, всё понимающим человеком. С этого возраста я начал рисовать. У нас дома висела большая репродукция картины «Гибель Помпеи» Карла Брюллова – замечательная гравюра в деревянной чёрной раме. Казалось бы, именно этот предмет должен был помочь мне начать рисовать. Но в действительности всё вышло иначе. Однажды сосед дядя Серёжа Ананьев принёс стенгазету: он был инженером на заводе и должен был дома дорисовать её. Там были изображены уходящие вдаль рельсы. 

Меня поразило, как на плоскости человек может передать объём и пространство. И я стал рисовать: маму, папу, других людей.     Рисовал с фанатизмом, причём с семилетнего возраста рисовал как взрослый, а не как ребёнок.

Двор наш был обыкновенный. Я рос дворовым парнем, как  все. Мы безобразничали, дрались, нас наказывали. Но наказывали по-разному. У нас во дворе был дворник, татарин, имени его я не помню. Так вот, когда мы бедокурили и попадались ему на глаза, он нас ругал или трепал за ухо. Но вот что интересно: пожаловаться маме на этого дворника я не мог, потому что мама поддала бы мне еще крепче. Такое доверие было к этому дворнику – честному и порядочному человеку. Это было удивительное время, и оно оставило след во многих моментах нашей жизни.

В семь лет я начал посещать кружок рисования в Доме пионеров им. Павлика Морозова. В комнате, где мы учились у педагога Маслова, стены были увешаны репродукциями произведений из Третьяковской галереи. На таком высоком уровне нам предлагались образцы.

Позже я оказался в другом Дворце пионеров, в переулке Стопани. Он открылся в 1936 году. Это был настоящий дворец. Там были росписи потолка кисти В. Фаворского, Л. Бруни. Нам часто давали булочки с чаем. Дети занимались скульптурой, танцами, чтением стихов, моделированием. Из маленьких граждан воспитывали творцов будущего! Это была особая эпоха, великая эпоха в культуре, когда симпатии народа повернулись к реалистическому искусству, а авангард умирал своей смертью. Если наши старшие товарищи стыдились ходить в Третьяковскую галерею и Художественный театр, это было чем-то постыдным, то в эпоху взросления нашего поколения Художественный театр взошёл на вершину славы, а Третьяковская галерея стала любимым местом.

В эти годы в Третьяковской галерее были организованы выставки В.Г. Перова, И.Н. Крамского, в 1936 году – выставка И.Е. Репина. Сколько времени прошло, а я до сих пор помню, какая работа на каком месте висела. 1937 год был посвящён Пушкину. Подъём, начавшийся в нашей культуре в предвоенные годы, оставил неизгладимый след в сознании целого поколения. Я воспитан в убеждении, что всякий труд должен быть творческим, только тогда он обретает истинный смысл человеческого труда.

Во Дворце пионеров в те годы занимались Борис Неменский, Андрей Васнецов, Шура Дубинчик, Володя Замков, Ирина Попова, Даниэль Митлянский, Леонид Берлин. Они талантливо заявили о себе и позже стали крупными художниками. Педагогом был A.M. Михайлов. Многие ученики оставались под его крылом до самой его смерти.

Другая половина моего сознания связана с деревенскими впечатлениями. Мама возила нас с братом в деревню к родственникам. Там я стал деревенским парнишкой, который видел крестьянскую жизнь и начал понимать смысл и значение труда на земле. Наша крестьянская изба была настолько мала, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Я помню эпизод, когда меня забодала корова: я оказался между рогов, воткнутых в соломенную крышу нашего дома, а окна были на земле. В этой избе жили бабушка, дядя Коля, его жена и двое дочерей. Когда приезжали, то всем в доме было тесно, и тогда нас размещали в саду. Там делали шалаш, в котором мы жили, В саду мы бегали, играли. Бабушкин яблоневый сад был, как сказка, там росли большие мощные яблони, груши, сливы, смородина, крыжовник. Бабушка Наталья любила и сажала цветы. Этот сад вспоминается чудесной сказкой из далёкого детства. Рядом был огород, там росло много картошки, моркови, лука. Сажать и выращивать помидоры тогда ещё не умели. Это сейчас в наших краях вызревают «спасские и исадские помидоры», «кутуковский лук».

Помню находившиеся неподалеку пруд и сад, называвшиеся барскими. Было впечатление, что прошлое где-то совсем рядом. Я застал людей, одетых в традиционную одежду. Помню, как создавали колхозы. Я сидел на лужайке с другими мальчиками и видел, как выбирали председателя. Мой дядя был единоличником, не хотел вступать в колхоз. У него был небольшой надел, где он сеял рожь, снопы свозили в склад-ригу, находившуюся позади сада, и молотили цепами.

В 1938 году мне было 14 лет. Я рисовал в альбоме, который у меня сохранился. Образы в нём один к одному с теми, что я создаю сейчас. То, что я зарисовал тогда, для меня драгоценно. Мотивы одни и те же, я теперь перевожу их в настоящие произведения: наша изба с низкой дверью, мальчиком я должен был склонять голову, чтобы войти в дом; отдыхающие от работы люди; пейзажи с бесконечными дорогами, похожими на левитановскую Владимирку; техника того времени, покосы. Моя бабушка Наталья; мужики в лаптях, похожие на некрасовских; наша домашняя кухня со всем убогим скарбом; угол с иконами, которые никто не выкидывал, неправду говорят, что нельзя было держать их в доме; мой товарищ, его позже убили на фронте; мой двоюродный брат Володя по прозвищу Колчак – он в маленьком возрасте уже возил сено и командовал. Зарисовки на реке, где я теперь живу, в точности мои теперешние мотивы, и типы людей похожи на те, которые я сейчас пишу. Всё это правда.

Увиденная в детстве стенгазета подвигла меня к рисованию, открыв чудо воссоздания реальной жизни на плоскости. По своему складу я был и остаюсь именно тем человеком, который хочет выразить реальную жизнь на плоскости.

Меняются стили, течения – это закономерно, но есть природные данные, от которых невозможно художнику уклониться. Уклонившись в другую сторону, он теряет силу и дар Божий. А у других иной импульс творчества: изобретательность, техническая красота, и если они будут уклоняться, то потеряют свой дар.

Художникам в процессе развития неоднократно приходится восстанавливать ту сущность, которая определяет их творческую индивидуальность.

На протяжении многих лет творчества постоянно возникает желание пробовать что-то новое. Но изменяя своей сущности, можно заблудиться, потерять ориентиры и попасть в ловушку эксперимента. От себя нельзя уходить. Свои творческие возможности надо чувствовать и уметь анализировать, сознательно оставаясь в русле собственной индивидуальности. Другой вопрос, совпадет ли личное творчество с историческими направлениями? Художнику работать и думать, создал он великое произведение своего времени или нет, глупо. Это мешает работе, да и не в том наше дело.

Я – крестьянский художник. Весь смысл моего творчества – найти социальный нерв, выразить сочувствие увиденному. Без этого для меня искусства нет, это самое главное. Я не говорю, что все должны быть такими. Совсем нет. Каждому своё. И оригинальным можно стать только тогда, когда поймёшь, кто ты есть на самом деле.

Мой кризис по окончании института заключался в том, что, несмотря на успешную защиту дипломной работы, участие в выставках, меня не оставляла тревожная мысль, что я – ещё не состоявшийся художник, а исполнитель чужих, не своих идей. Потому я и уехал в деревню.

Там, в 1957 году, я дал себе зарок, что писать и рисовать буду только то, что меня волнует, и никакого вопроса «зачем?». Нас в институте учили всегда ставить перед собой этот вопрос. Но это неправильно! Для того, чтобы найти свой путь в искусстве, нужно побороть это «зачем?». За несколько недель я сделал много работ. Когда разложил их, всё стало ясно для меня: какие краски мне нравятся, какие женщины, какие композиции. Я наконец увидел себя! Самое главное моё природное качество соединилось с моей правдой. Чтобы правде ничего не мешало, слов «зачем», «кому», «для чего» не должно быть. А это очень трудно для художника. Большинство не справляются с этим. Потом, когда обретаешь в себе силы, слово «зачем» встаёт на своё место.

Ощущение приближения войны возникло задолго до её начала. Мы, школьники, понимали, что все готовятся к войне, чувствовали, что такое фашизм, а потому старались больше работать, трудились, стремились идти всё выше и выше, чтобы оградить себя от неизбежно приближающейся опасности.

Когда был подписан пакт Молотова-Риббентропа, я сразу почувствовал, что мира не будет, это начало войны. Не мир! А война!!! Я спрашивал папу, он подтвердил, что, действительно, началась война. Как экономисту, ему были ясны международные отношения.

Когда началась война, мы с моим другом снимали комнату под Москвой. Ночью смотрели, как летят и гудят немецкие самолеты. Когда их в небе ловили наши прожекторы, они не обращали на это никакого внимания, Однажды нас разбудил ужасный грохот. Это была бомбёжка. Ночью было видно как днём, но в село не попало, бомбили железную дорогу. Утром мы видели ямы шириной 8-10 метров, деревья, словно обрубленные. И с этого момента мы почувствовали войну всерьёз.

Когда вернулись в Москву, нам выдали график дежурств на крыше дома в случае, если будут бомбить. Мы дежурили по ночам. Осенью нашу художественную школу эвакуировали. С собой ничего не взяли: думали, что едем, как в лагерь, ненадолго. Пробыли мы в эвакуации два года.

Есть знаковые явления Отечественной войны. В чём знаковость? Например, в отношении государства, власти к будущему нашего искусства. Нужно было сохранить художественную школу – и её отправили подальше от войны, в Башкирию. Более того, был приказ учеников призывного возраста из школы на фронт не брать. Это говорит о вере в победу, о заботе сохранить талантливых ребят для будущего нашего искусства! Школа оправдала себя. Лучшие художники нашей страны вышли из её стен. Г. Коржев, П. Оссовский, я, В. Гаврилов, И. Сорокин, А. Ткачёв, В. Пурыгин, К. Власова, В. Стожаров, Е. Голихин, И. Попов, С. Тутунов, А. Горский, В. Бабицын, Л. Котляров, И. Годин, А. Тутунов, П. Никонов, Н. Андронов – всех не перечислить, все мы из этой школы!

Русское село Воскресенское – этo то село, в котором отливали пушки ещё для Пугачёва. Прекрасное место с могучей природой. Здесь мы писали этюды на маленьких, часто с ладонь величиной, картонках, но они стали вершинными достижениями в советском искусстве. Такого пронзительного чувства родной земли военного времени не было.

Конечно, школа имела большое значение. Она всем нам сохранила жизнь! Но, как писал Твардовский:

Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они –кто старше, кто моложе –
Остались там, и не о том же речь.
Что я их мог, но не сумел сберечь   – 
Речь не о том, но всё же, всё же, всё же…

Военное время осталось у нас в судьбе навсегда, могу сказать за всех своих товарищей. Возникли навечно критерии добра и зла, с ними мы живем поныне. Чтобы я ни делал, отношение к людям, отношение к творчеству, отношение к женщине, к себе – все мерится по тому, что такое добро и зло времени Отечественной войны, настолько это значительно для нравственного состояния.

Те художники, которые по времени пришли в искусство позже нас, совершенно другие. И их искусство тоже. У нашего поколения все творчество выражало, главным образом, общественное содержание жизни, сама же личность художника и его чувства почти не были заметны. Они не были предметом изображения. Общественное в произведении было главным. Более молодые изменили акценты. Для них правдой стало изображение своих чувств. Искусство каждого времени неповторимо.

В.И. Иванов

*Текст записан со слов автора и печатается с его разрешения.

(Опубликовано в сборнике статей «Виктор Иванов одной судьбы с народом». Рязань, 2014. С. 17 – 29).

Понятие правды рождает народ*

Наверное, самым важным, переломным в моей судьбе был 1957 год. Я окончил Суриковский институт. Самостоятельная творческая жизнь началась успешно: сразу был принят в Союз художников, написал две тематические картины. Работы многим нравились, меня поздравляли с успехом. Но при всём внешнем благополучии не покидало чувство тревоги. В чём же было дело? То, чему научили нас в школе, институте, было недостаточно. Мы получили знания, как рисовать, как писать, строить форму в пространстве. Но всего этого оказалось мало – главное надо добывать самому. Мы привыкли к такому положению, когда идею, тему тебе дадут, её нужно только воплотить, оформить. Кризис, переживаемый мной, заключался в том, что я понял: художник и оформитель заданной темы – не одно и то же.

Художник тот, кто идеи сам находит в познании жизни и облекает их в соответствующую пластическую форму. Только в органическом единстве идеи и формы рождаются художественные произведения.

Вот этого я в себе и не чувствовал, не было своих идей, глубокого знания жизни. И тогда решил поехать в деревню, в Рязанскую область, на родину матери, веря, что там открою для себя что-то важное. Я сошёл с поезда на станции Шелухово. Тихая станция, на которой ещё в далекие детские годы мы с мамой и братом сходили с поезда, чтобы дальше на лошадке ехать в деревню.

Была дождливая весна. На фоне свинцовых облаков чернели тополя и станционные постройки. Убегающие вдаль рельсы холодно блестели. Стояла тишина, безлюдье. Не знаю почему, но вся эта обстановка, несмотря на её обыденность, волновала сердце. Я вынул альбом и стал набрасывать то, что видел и чувствовал. Когда уже заканчивал наброски, завозился привычный вопрос: а зачем? Зачем я это нарисовал? Я почувствовал разрушительную силу этого вопроса. Он, оказывается, закрывал проявление моего сердца. Во мне появилась решимость писать и рисовать только то, что меня взволнует, только то, что тронет душу.

Всё время, прожитое в родных местах, я рисовал только то, что по-настоящему трогало душу. Через несколько недель самозабвенной работы, когда разложил перед собой рисунки и этюды, с удивлением увидел, что эти вещи открыли мне самого себя. В них ясно проступало, что я люблю: какие мотивы, типы людей, какие краски. Я осознал себя как художника и мог продолжить то, что подсказали мои работы. Со временем вопрос «зачем?» потерял свою разрушительную силу и стал помощником в творчестве. Но это открытие изменило представление о рождении художественного произведения. Оно не может состояться, если идея, возникшая у художника от соприкосновения с жизнью, не пройдет через его сердце. Всё, что минует сердце художника, не становится художественным произведением. Эта старая истина, которой всегда следовало наше отечественное искусство, заново была осознана мною.

С тех пор ежегодно по нескольку месяцев живу в деревне и всегда при новой встрече с ней испытываю щемящее чувство родных мест. Все мое творчество связано с Рязанской землей, ее природой и людьми. Изображая их, выражаю себя. Пишу эти образы без взгляда «снизу» или «сверху», но с осознанием и верой в то, что понятие добра и зла, понятие правды рождает народ.

Наиболее глубокое, серьёзное творчество, требующее необыкновенной выносливости и энергии, – создание картины. Она имеет первостепенное значение в изобразительном искусстве, является вершиной творчества художника. Недаром ей отводилось в искусстве самое почётное место. Для великих художников прошлого – Александра Иванова, Сурикова – создание картины было смыслом жизни, подвигом, служением отечеству и народу.

Каждый жанр, и пейзаж, и портрет, самоценен, в каждом можно создать значительные вещи, но картина требует от художника творческой энергии неизмеримо большей, чем другой жанр. Даже нести в себе на протяжении лет идею будущего произведения, не давая ей угаснуть, непрерывно обогащать свой замысел – только это требует напряжения и сосредоточенности. В картине художник выражает с наибольшей полнотой свои мысли, побуждения, взгляд на жизнь. Приведу пример того, как рождается картина.

Хорошо летом в разноцветных лугах среди баб и мужиков, для которых покосы – самые долгожданные, радостные сельские работы, где присутствует ловкость, сила, смех, шутки и, конечно, любовь. Здесь у меня и родилась художественная идея показать труд как песню, как ритмический танец. Осуществлением этого замысла стала картина «Рязанские луга».

Часто приходится наблюдать, как женщина, не отличающаяся особой красотой, становится прекрасной во время труда, как ловки, умелы и точны её движения. Красота покосов в том виде, как их помню, уже исчезла. Пришла в луга техника. На основании этого можно ли сказать – вот и устарела картина «Рязанские луга»? Нет, не устарела, потому что, какой бы труд в будущем ни был – с граблями или космическими кораблями, – труд всегда будет. И стремление к нему как к счастью, радости всегда останется. В этом и есть идея картины, а вовсе не в иллюстрировании процесса труда.

Ещё одна картина не появилась бы, если бы не прежние покосы – последняя работа «Вечер в лугах». Она была задумана в начале 60-х годов и только теперь увидела свет. Начинал я её писать как картину реальных событий, а закончил как картину воспоминаний.

Основой в моей работе являются бесконечные наблюдения, зарисовки, этюды. Художественные замыслы рождаются только после долгих жизненных наблюдений. Рисунки и этюды несут сперва печать спешки и случайности, но затем постепенно становятся серьёзнее, целенаправленнее. Они выступают как «разведчики» будущего художественного произведения.

Co временем самым дорогим и ценным в творчестве становятся те самые наброски, рисунки и этюды, которые сперва считал подсобным материалом. В них жизнь, волнение и мысль.

В работе над картинами «Рязанские луга» и «В шалаше» окончательно определился мой творческий метод, принципы взаимоотношений с натурой. Твёрдо придерживаюсь убеждения, что творец и реальность – два равных начала, а творчество – цельность этих двух начал. Есть художники, которые на реальность смотрят свысока, мало считаясь с ней. Для меня начало всех начал – реальность. Новаторство художника в глубоком её постижении.

В создании картины большое значение имеет работа над пейзажем. Когда в Переславле писал картину «Родился человек», то сделал много пейзажных этюдов. Это чудные русские места, с удивительным рельефом местности, чёткими объемами домов, старинных церквей. Во всём выражено колоссальное эстетическое чувство народа, его существо, его дух. Русская архитектура неповторима. Конечно, в мире есть архитектурные сооружения и утончённые, и героические. Но такой простоты, открытости, ясности, которые несёт наша архитектура, больше нет ни в одной другой стране.

Архитектура может рассказать многое о человеке. И у неё я учусь, как это выражать. Например, как соотношениями объёмов на полотне передать чувства человека.

Среднерусская природа приучила людей, живущих на этой земле, заботиться о завтрашнем дне. Она сформировала особый склад человека, оказала влияние на его моральные и нравственные качества. И сегодня природа необходима нам как важный восстановитель нравственного здоровья.

Те люди, которых я пишу в своих картинах, – это люди нашей среднерусской полосы. Постоянно делаю отбор того, что считаю непреходящим в облике и жизненном опыте современника, не изображаю отрицательного. Считаю, что искусство противостоит ему утверждением положительного.

Стремлюсь передать в работах любимые места, уголки природы. Много изучал, как писали пейзажи русские художники – Шишкин, Левитан, Куинджи. Но я вижу и тонально, и цветово по-другому. Мои взаимоотношения с природой уже не те, что были много лет назад. Я уже не чувствую того полного единения с природой, какое есть, например, в поэзии Тютчева.

У каждого поколения свои задачи, которые кроме него никто решить не сможет. Надо воплощать эти задачи времени в творческой практике. И очень важно, как художник связан с традициями своего национального искусства, как понимает и усваивает традиции других народов.

Этот вопрос имеет первостепенное значение в воспитании молодёжи. Пора учебы: общение с педагогами, товарищами, посещение музеев и выставок – всё наполнено в это время радостью творчества, и о традициях серьёзно не думаешь. Потом только обнаруживается: они существуют и уже выбраны для тебя предшественниками. Им ты обязан всем. Тебя научили, как держать карандаш, как рисовать, подбирать нужную краску и класть её на холст. Научили столь многому, что со временем понимаешь: своя добавка будет несравненно меньше того, что получил.

Бездумное творческое счастье, пора первых шагов в искусстве быстро проходят. Надо идти дальше самому. Вот тут и возникает потребность понять, что такое традиция. Осознаёшь ответственность за её сохранение и продолжение.

Традиции отечественного искусства лучше всего прослеживаются в Третьяковской галерее. Люблю бывать здесь, испытываю в этом потребность. Иногда прохожу через залы быстро – к определённому художнику, даже к какой-нибудь одной картине, чтобы побыть с ней наедине, «поговорить по душам». Бывает и по-другому.

Идёшь по залам замедленным шагом, осматривал галерею с самого начала, не спеша, не задерживаясь на отдельных работах, но стараясь уловить то, ради чего пришёл. А пришёл, чтобы уловить невидимое, но существующее здесь, в залах галереи, – линию развития русского искусства, которая что-то на своём пути отторгала, что-то принимала, длилась из века в век и дошла до нашего времени. Почему одни произведения отторгала, а другие принимала? И меня волнует, примет традиция русского искусства моё творчество или нет. Мне дорога она не отдельными её представителями, но, главным образом, направленностью развития, во всей её цельности. Меня привлекает сильно развитое сочувствие к изображаемому, сострадание, из которого вырастает нравственное чувство совершенства, демократичность и сопричастность жизни. В советском искусстве эта линия столь же дорога.

Последние годы серьёзно работаю над портретом. Автопортрет с дочерью и групповой портрет – картина «В кафе «Греко» – не являются чем-то чужеродным для моего творчества, наоборот, они развивоют те идеи, которые стремлюсь выразить во всех других работах. На картине «В кафе «Греко» изображены советские художники: Гелий Коржев, Пётр Оссовский, Ефрем Зверьков, Дмитрий Жилинский и её автор. Пять художников во время своего пребывания в Италии зашли в кафе «Греко» в Риме и сели за тот столик, за которым в прошлом веке сидели Гоголь, Александр Иванов, Достоевский, другие выдающиеся представители русской культуры. Кафе «Греко» было местом их встреч и бесед. Всё в этом кафе осталось без изменений. Всё так, как было более ста лет назад. Пятеро художников, находясь здесь, прикоснулись к прошлому, прошлому великому и требовательному. Наступили минуты внутреннего ответа перед самим собой и всех вместе – перед историей.

Хотелось, чтобы мои работы зримо показывали людей нашего времени. Их облик, образ жизни, характер в своем трагическом и героическом проявлении. Вот такие люди жили, и я был с ними. Я – их часть. Это все мы. И жизнь этих людей была на земле России: вот её небо, реки, поля, деревья, травы. Много нашему народу пришлось выстрадать, но остались неистребимыми чувства любви, надежды и веры.

В.И. Иванов

* Печатается по тексту в журнале: Юный художник. 1984. N 28. С. 7 -11.

(Опубликовано в сборнике статей «Виктор Иванов. Одной судьбой с народом». Рязань, 2014. С. 31 – 47).

наверх