Глазами художника

Художник О.Г. Верейский в телевизионной передаче, ему посвященной, сказал: «Мне в жизни очень повезло!» Эти слова постоянно приходят на память, когда читаешь книгу «Встречи в пути».

Дело не только в том, что жизнь подарила ему встречи, знакомства – некоторые из них вылились в дружбу – с людьми необыкновенными, оставившими заметный след в культуре, Доброе к себе отно¬шение таких людей надо заслужить, и, следовательно, речь тут идет не о «везении», а о личных качествах человека, вызвавшего к себе расположение, симпатию, дружбу. Но вот Оресту Верейскому посчастливилось, именно посчастливилось, и это без всяких с его стороны усилий и заслуг, родиться сыном знаменитого художника и удивительного человека Георгия Семеновича Верейского.

Отец был первым учителем сына. Он «не давал... регулярных уроков или указаний, как строить композицию, с чего начинать... никогда не читал лекций. Но та атмосфера служения высокому искусству, которой он жил, и которая его постоянно окружала, его тонкое, безошибочное чувство прекрасного, его безукоризненный вкус могли сделать гораздо больше самых точных и подробных академических предписаний». В этой атмосфере и посчастливилось расти будущему художнику О.Г. Верейскому. Его отец, долгое время работавший в Эрмитаже (хранителем отделения графики), был там своим человеком, мог приходить, когда музей закрыт для посетителей, и брать с собой сына. Мальчик впервые попадает в это бесценное хранилище в том возрасте, когда его можно было «подхватить под мышки» и поднести к экспонату или картине. А позже вместе с отцом бродит по пустынным залам Эрмитажа, не отвлекаемый говором и шумом толпы. «...Перед некоторыми полотнами мы долго стояли молча».

Художник В.В. Лебедев, в те годы главный художественный редактор Детиздата, был другом Г.С. Верейского. «На книжках Лебедева я рос», – пишет О.Г. Верейский. «Отец дарил мне эти книги, не на¬ставляя, не комментируя. И мой восторг перед «Охотой», рисунками к киплинговскому «Слоненку», перед рисунками из сборника «Елка» был никем не подсказан и не внушен. Он... смешивался с удивлением перед невиданной силой выразительности. Тогда это воспринималось и выражалось так: «Как просто, как похоже и как весело!» ...Только став взрослым, я понял, что в этом умении самыми простыми средствами достигать максимума выразительности сказался результат бесконечных экспериментов, проб, поисков различных приемов в искусстве, из которых он мог безошибочно отбирать для себя что-то очень нужное».

Редко кому выпадает удача попасть в такую школу воспитания художественного вкуса, в какую посчастливилось попасть О.Г. Верейскому.

И это было воспитание не только художественного вкуса. О.Г. Верейский, рассказывая об отце, вспоминает, как тому заказали портрет писателя. Следовало повторить в уменьшенном виде и штриховом варианте ранее нарисованный портрет. Издательство спрашивая художника, сколько ему заплатить. Тот отвечает: пусть заплатят сумму, предусмотренную издательскими расценками. Сумма названа. Художник отказывается ее принять. Ему предлагают больше. Он: «Вы меня не поняли! Это слишком много, я потратил на эту работу всего один вечер!»

Из рассказа о художнике В.В. Лебедеве мы узнаем, что «многие великолепные его работы не покидали стен мастерской». Популярности, известности Лебедев не искал. Выставлялся очень редко, сам никогда не предлагал свои работы на выставки.

Два года ученичества провел О.Г. Верейский в мастерской художника А.А. Осмеркина. «Позже я занимался в основном графикой», но эти два года «дали мне так много, что именно этот период я считаю «своим университетом».
А.А. Осмеркин был человеком «беспредельной преданности искусству, бескомпромиссности», не искавшим известности и совершенно бескорыстным.

Таким образом, О.Г. Верейскому в самом деле чрезвычайно повезло со дня его рождения. Он рос, он складывался около представителей славного племени российской интеллигенции. А этого имени, как известно, заслуживает тот, для кого главное занятие его жизни не профессия, а призвание, кто готов отдавать себя любимому делу, даже если ему за это не будут платить...

 

Одна из ярких страниц сборника «Встречи в пути» – это рассказ о том, как молодому Верейскому посчастливилось наблюдать за Осмеркиным в процессе работы. «На моих глазах менялись целые куски холста. Неожиданно появлялся казавшийся мне совершенно неуместным мазок. Но не успевал я подумать, что этот мазок лишний и даже что-то портит, как рядом возникали другие и этот «лишний» тотчас вживался в ткань письма...» Вот Осмеркин молниеносно вписывает несколько цветков, «и я с горечью отметил, что они здесь ни к чему. Но немедленно изменился цвет фона, загорелся на жести ведра холодный рефлекс и дальше пошла цепная реакция. И в этом разыгравшемся сражении теплых и холодных тонов закреплялось единство композиции, обобщалась немыслимая пестрота букетов, возникала стройность всего полотна». Мастер работает, бывший ученик приехал на дачу его навестить, ему говорят: «Сейчас кончу, посидите пока вот здесь» –  и тут же о присутствии гостя забывают, а тому выпадает счастливейшая возможность следить за движениями кисти. «Эти часы на деревенской завалинке стоят в одном ряду с походами в Эрмитаж», – говорит О.Г. Верейский. Своего рода университет. Наглядное доказательство того, что ни один мазок не случаен, мастер знает, к чему он стремится, ибо с самого начала своей работы видит ее завершенной, видит ЦЕЛОЕ...

Главным образом о художниках говорит О.Г. Верейский в своем сборнике воспоминаний. Здесь, помимо уже названных, Е. Кибрик, Рокуэлл Кент, Йозеф Лада, Вернер Клемке, а в главе «Американские встречи» читатель знакомится с именами, быть может, ранее ему неизвестными: Роберт Гуотми, Бен Стол, Джек Левин. Автор сборника делится с читателями и собственным опытом – это рассказ о том, как художник работал над иллюстрациями к романам «Анна Каренина» и «Тихий Дон». Но есть в сборнике и очерки, посвященные кинорежиссерам Пудовкину и Козинцеву, поэту Твардовскому, актеру Ливанову. Впрочем, о Борисе Ливанове говорится не как об актере, а как о художнике, авторе знаменитых шаржей. Верейский называет эти шаржи «явлением исключительным», заслуживающим названия «психологические портреты». В этих портретах «все атрибуты «работают» на выражение характера» – даже лацкан пиджака, даже слежавшиеся складки. Изображаемые Ливановым люди и курят каждый по-своему: «...Обратите внимание, насколько по-разному они держат папиросу!» Он пишет: «В силу моих природных и профессиональных особенностей мне свойственно доверяться главным образом зрительным впечатлениям». Художник прежде всего видит. Видит Осмеркина: «В его расстегнутом мятом пиджаке, небрежно повязанном галстуке-бабочке какая-то своя особая элегантность. В руке давно погасшая трубка». Старый, продавленный диван, на котором полулежит Осмеркин, декламируя Пушкина, «сразу превращался в римское ложе»... Видит Лебедева с его спортивной, печатающей шаг походкой, запоминает все детали его одежды — куртку, лыжную шапку, толстокожие башмаки на грубой подошве... «Все на нем было красиво, добротно, все было «лебедевское». Видит, как ходит, танцует, жестикулирует Пудовкин. А вот словесный портрет молодого Твардовского: «Высокий, широкоплечий, с тонкой талией и узкими бедрами. Держался прямо, ходил расправив плечи, мягко и пружинно ступая, отводя на ходу локти, как это часто делают борцы».

Рассказ о Твардовском «Два портрета» мне кажется лучшим в сборнике. Автор познакомился с Твардовским в годы войны – оба работали в газете Западного фронта «Красноармейская правда», и знакомство это перешло в дружбу, длившуюся до конца жизни Александра Трифоновича. «Мы были свидетелями того, как одна за другой рождались главы «Теркина». Но это не следует понимать буквально. Работая, Александр Трифонович до поры до времени ни с кем не делился, никогда не писал на людях... Помню его одинокую фигуру в накинутой на плечи длинной шинели, бродящую по лесу среди покалеченных войной стволов деревьев». Это молодой Твардовский, обдумывающий своего «Теркина». А вот Твардовский пожилой: «Наблюдал я его по-всякому. И в быту, и на отдыхе, и даже за работой, хотя то, что называется «кухня творчества», было скрыто от посторонних глаз. И только однажды я оказался случайным свидетелем того, как он сочинял стихи». Вместе пошли за грибами, разбрелись в разные стороны. «Продираясь сквозь заросли, я время от времени видел Александра Трифоновича, который, к моему удивлению, смотрел не под ноги, а прямо перед собой и что-то бормотал невнятно, нараспев. Я отошел, чтобы не мешать, но мой спутник уже не замечал меня. Он говорил все громче, все отчетливее... «И чью-то душу отпустила боль». И снова, и снова одну и ту же фразу. А потом:
«И чье-то сердце отпустила боль». Эти стихи, ныне широко известные, начинаются словами: «К обидам горьким собственной персоны...»

Итак, Верейскому посчастливилось (снова посчастливилось!) стать свидетелем того, как рождался Теркин, и услыхать, как сочинялось по¬следнее стихотворение Твардовского...

Думается, что рассказать об этих удачах, выпавших на его долю, поделиться с читателем впечатлениями о встречах с удивительными людьми было долгом О.Г. Верейского. В книге «Встречи в пути» этот долг он выполнил.

(Опубликовано в книге О.Г. Верейский «Встречи в пути». Москва, 1988. С. 5-7).

наверх