О Владимире Гаврилове

Конец 1944 года. Володя Гаврилов, Сорокин и я едем на Карельский фронт. Мы — военные художники Студии им. М. Б. Грекова. Володя по отношению к нам уже ветеран Студии, но мы — лейтенанты, он — старшина. Садясь в поезд, смеемся: «Берегись, старшина! Можем и приказать».

Так я познакомился с Володей Гавриловым. Всем нам шел двадцать второй год. У всех за плечами — только не законченная средняя художественная школа (у меня — ленинградская). Мы самые молодые в Студии. Может быть, и поэтому посылают нас на не совсем «европейский» фронт, куда-то на край света, в декабрьский мороз и вьюгу.

Тогда уже у Володи были длинные волосы, усики; я бы сказал, интеллигентный городской юноша. Стройный, высокий, подтянутый. Он уже автор (с Борисом Неменским) картины «К родным местам». Ее заметили, говорили о ней. В этом большом холсте, решенном через пейзаж, есть что-то от саврасовских «Грачей». Только что освобожденная русская земля, израненная, полная грусти. И сейчас, вспоминая ее, мне думается, что в двадцать один год он уже формировался в того художника, каким мы его знаем сегодня. Мне кажется, что свое пребывание в Студии он рассматривал как временное. Во всяком случае он не привозил из поездок тех репортажных серий, которые многие умели делать. Он продолжал писать начатые этюды, а главное — он умел видеть, думать. И потому художник Гаврилов сказал свое слово о войне.

Из Мурманска мы спешим. Советские войска уже в северной Норвегии. Наша «троица» едет в кузове армейского газика, который колесил по фронтовым дорогам без капремонта до конца войны. Кажется, он не боялся ни бога, ни черта: под бомбежками и обстрелами перевозил раненых и снаряды, боеприпасы и продовольствие. Замерзая в кузове, видим брошенную технику, трупы. Над головой у нас черно-синее небо, впереди ослепительно-белая земля, кое-где выглядывают камни, с которых сильный ветер сдул снег. Наша дорога все дальше бежит к черному горизонту.

Ночью при свете сказочно красивого северного сияния переезжаем границу. Пограничный столб с гербом СССР. Вместо привычных девушек-регулировщиц нас у шлагбаума провожают пограничники. У разрушенного моста наш «вездеход» разбрызгивает воду небольшой речушки, и мы оказываемся в Норвегии. Скоро мы впервые ступаем на норвежскую землю. Неширокий рукав фиорда. Машины, солдаты ожидают конца прилива, чтобы ехать дальше. Горит большой костер, смех, песни, отрадно заливается гармонь. Подошли. Трещит костер, и огонь выхватывает из темноты серые шинели с лицами веселых «Теркиных», молодых и пожилых. Золотом сверкают ордена, искрится сталь автоматов. Обнявшись, плотным кругом сидят, стоят рядом с людьми в серых шинелях норвежцы — в красном, голубом, белом. И все вместе поют, смеются. И летит к всполохам полярного сияния любимая русская песня «Катюша». Девушки в ярких свитерах и спортивных брюках, с волосами, как у Сольвейг. В ту ночь они и показались нам красивыми, как Сольвейг.

К Киркенесу подъезжаем с колонной машин. Над городом красное зарево — горят подожженные немцами горы угля. Первая ночь в советской комендатуре. Утром проснулись и увидели за окном березки, рябину с красными гроздьями, точь-в-точь как в нашей России. Правда, норвежским березам далеко до наших стройных, высоких белоснежных красавиц. Долгая полярная ночь, сильные ветры с фиорда не дают расти вверх, они какие-то разлапистые, маленькие, с желтой корой.

...Мы уже живем не в комендатуре, а в «нашем» бараке. Норвежец приходит помогать топить печку. Лейтенант Сорокин оглушил нас, когда за несколько часов до встречи Нового, 1945 года неожиданно принес в полах шинели яблоки, а из карманов вынул шампанское и бутылку водки. Тогда фронтовая водка чем только ни пахла — керосином, бензином — ее доставляли в бочках. Мы радовались и этим «подаркам Военторга». Как нам тогда было весело, радостно! Война уже шла к концу, мы горим искусством, мечтаем, какими мы будем художниками, как поступим в институт. Вечерами мы устраивали просмотры сделанных за день этюдов, присуждали «первый гвоздь».

Кончилась война. Гаврилов сразу же, не раздумывая, ушел из Студии. Ему нужно было одно — поступить в институт, чтобы скорее писать свои картины. С тех пор прошло 26 лет.

Я любил Володю как человека за его ум, интеллигентность, красивую душу лирика, очень русского, с его Лермонтовым, с его любовью к гитаре, к русской песне. Я любил и люблю художника Гаврилова и все, что он успел сделать. Меня восхищает его поразительная привязанность ко всему русскому. И тогда, в северной Норвегии, где было трудно не прийти в восторг от страны фиордов, в Володе уже «сидела» своя, русская красота, его «Академичка», о существовании которой он мог тогда и не знать. Кажется, городской мальчик, он с детства полюбил красоту пейзажа средней полосы России. И как пропел его!

Привязанность к русской живописи, к Сурикову, к Коровину он пронес через всю свою жизнь! Не случайно он и для диплома взял тему — «Суриков». Он хотел быть таким и в жизни, и в искусстве.

Владимир Гаврилов был славолюбивым в хорошем понятии этого слова, он знал цену себе, своим картинам. И если его «шутки» у картин товарища порой были не столь сладки, то лишь потому, что слишком он был требователен к любимому искусству.

Он был очень целеустремленным в творчестве. Никто из его сверстников не начинал так весомо: «Радищев», «Суриков», «Молодые изыскатели», «Май. Северная ночь», «Кончился летний сезон», «Песня слышится».

Художник Владимир Гаврилов — это все, что он сделал, что уже принадлежит Третьяковской галерее, Русскому музею, что еще достойно войти в их экспозиции…

В. АРЛАШИН

(Опубликовано в журнале «Художник». № 6, 1971. С. 34-35).

наверх