О Владимире Гаврилове

Владимир Николаевич Гаврилов — яркая, талантливая личность, и это проявлялось во всем: в творчестве, в жизни, в отношении к окружающим. Люди, знавшие его, либо безраздельно его любили, либо, ощущая некую «несовместимость», все равно тянулись к нему.

Пожалуй, одним из главных его достоинств была органическая цельность натуры. Ему решительно были чужды ханжество, рисовка. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел казаться лучше, чем есть. В отношениях к людям он был бескомпромиссен и прям даже в тех случаях, когда это могло ему повредить. Всякий, даже малейший расчет на ситуацию, которая могла бы оказаться для него почему-либо выгодной, был для него совершенно чужд. Он не мог молчать, если встречался с подлостью или приспособленчеством.   

Немало людей, встречавшихся с Гавриловым в разных обстоятельствах, испытали на себе; его беспощадность, выражавшуюся, как правило, в форме язвительного остроумия. Может быть, отчасти из-за этого он как художник сравнительно поздно получил официальное признание, хотя буквально с первых шагов своей творческой жизни оказал большое влияние не только на сверстников и молодежь, но и на некоторых более опытных мастеров старшего поколения.

Близкие товарищи Володи знают, каким обаятельным и остроумным он бывал за дружеским столом. Если Гаврилов был «в ударе», то в компании обычно царила радостная атмосфера остроумного и откровенного разоблачения -пороков. Обижались на него, как правило, люди, лишенные юмора, или ханжи, которых он ненавидел всей душой. Если кто-либо придумывал какое-то меткое прозвище, Володя радовался этому, как ребенок. Да и сам он не упускал случая, чтобы метко окрестить «противника». Он умел ценить острую насмешку и в том случае, если она была направлена против него самого.

Помню как-то 30 мая у костра, на речке Радомке, на Академической даче, в день его рождения прочел я посвященную ему шуточную и довольно едкую «поэму». Первой реакцией был, разумеется, поток уничижительных эпитетов в адрес «поэмы», затем я получил ряд довольно нелестных сравнений и прозвищ. А потом он загрустил, видимо, соотнося выведенный «образ» с действительностью. И столько было в его вдруг неожиданно помрачневшем лице неподдельной грусти, что я пожалел о том, что преподнес ему такой «подарок». Честно говоря, я думал, что он мне этого никогда не простит. Но я ошибся. Назавтра же утром он пригласил меня в мастерскую, чтобы показать свою новую картину. Володя показывал начатые работы очень узкому кругу близких товарищей, и мне стало ясно, что он «поэму» переварил и полон ко мне доверия.

Володя любил друзей такими, как они есть. Он прощал людям человеческие слабости, понимая, что жизнь сложна, порой противоречива, что она почти лишена идеальных ситуаций. Он относился к людям и к жизни честно и мужественно. Именно поэтому ему была органически противна фальшь в искусстве. В этом отношении он был беспощаден к себе и к другим.

С редким мужеством умел он выслушивать строгую критику по отношению к своей работе. А в тех случаях, когда критика была направлена в сторону более образного выявления правды, он был даже жаден к ней. Все его лучшие произведения полны этой мудрой человеческой правдой. Поскольку о живописи Гаврилова написано много, скажу лишь, что вся его колористическая система была направлена к тому, чтобы прежде всего выразить поэтическую правду жизни.

Предельная честность отличала Володю, когда он смотрел работы товарищей. Нелегко было «причащаться» у Гаврилова. Но те, кто показывал ему свои работы, знали: будет высказано суровое и честное мнение. Если в замысле картины была фальшивая или сентиментальная нота, он был беспощаден. Не все были способны воспринимать его резкую критику и нередко обижались. Тем хуже для них: время, как правило, подтверждало его правоту.

Меня всегда восхищала в нем напористость и импульсивность в работе. Володя никогда не приступал к холсту, если пластический и живописный замысел не вызревал в его мозгу до осязаемой живописной плоти, до мельчайших деталей. Поэтому процесс вынашивания замысла был у него нередко дольше, чем его выполнение.

Писал он с удивительным напряжением и напором, работая по12—14 часов в сутки. Такая напряженная работа позволяла ему сравнительно быстро выполнять свои картины. Буквально за 2—3 недели он мог «раскрыть» большой холст. Кстати говоря, написанное на едином дыхании большинство его картин с технологической стороны выдерживает длительную проверку временем. Они не чернеют, не жухнут, не трескаются. Достаточно посмотреть его картину «Радостный март», экспонирующуюся в Русском музее в Ленинграде, чтобы в этом убедиться. Она сверкает удивительной свежестью живописи. Это подлинный гимн жизни.

Жизнь! Володя любил жизнь, как никто. Именно поэтому он не лечился. Он гнал от себя все, что мешало ему вдыхать жизнь полной грудью. Недаром он был азартен, как мальчишка. Кому приходилось видеть его на волейбольной или футбольной площадке, ловить с ним рыбу, собирать грибы или стрелять в тире из примитивного духового ружья, помнят, с каким азартом, с какой непосредственностью и мальчишеской злостью он всегда и везде хотел быть первым. А как он любил музыку! Он умел слушать ее, полностью отключаясь от всего. Вот таким горячим, остроумным, иногда злым и беспощадным, иногда запальчивым, а иногда грустным, но всегда ярким и талантливым я помню Володю Гаврилова.

А. ЛЕВИТИН

(Опубликовано в журнале «Художник». № 6, 1971. С. 27-28).

наверх