КОЛЫБЕЛЬ

I

Всей жаждою, сжигающей меня,
всем трепетом, клокочущим во мне,
всей жалостью, пытающей меня, 
всей нежностью, бушующей во мне, 
всей дерзостью, карающей меня, 
всей мукою, бунтующей во мне, 
всем рвением, пугающим меня, 
всей ласкою, дерзающей во мне, 
покоем всем, терзающим меня, 
душою всей, колдующей во мне, 
всем сердцем, утверждающим меня, 
всей скорбью, торжествующей во мне, 
тоскою всей, блуждающей во мне, 
всей песнею, тиранящей меня, 
держу тебя в ковше моей ладони, 
держу тебя в уютной колыбели 
моей руки, в руке моей души, 
прелюдией, зародышем, ростком, 
былинкой, почкой, завязью, намеком, 
оттенком, звуком, отзвуком, созвучьем, 
подсказкой, огоньком, сердцебиеньем, 
и по-отцовски над тобой дрожу, 
по-матерински над тобой дрожу, 
обремененный бременем твоим, 
твоим великим бременем былинки, 
былиночки земной, былинки звездной, 
плода, созвездья, грома, баобаба,
землетрясенья, Хаоса, хаоса, 
космической симфонии, затишья,
безмолвия или Небытия.

II

Всей жаждою, сжигающей меня,
я жажду, чтоб была ты! Как не жаждать,
когда, еще ничто, ты есть уже,
уже во мне мелькаешь наяву,
в моем мозгу, в руке моего мозга,
протянутой к генезису обратно,
к тебе, той, чем была, когда возникла:
всего лишь, может быть, осколком солнца,
иль призрачным туманностей ядром 
(я, правда, предпочел бы знать тебя
оторванной от солнца — подтвержденье
тому — твой ореол голубизны,
которым был Гагарин очарован,
равно как твой обычный блеск дневной,
тем более чарующий сблизи). 

Всей жаждою, сжигающей меня, 
держа тебя в руке моего мозга, 
протянутой к генезису обратно, 
прелюдией всего, чем стать тебе, 
прелюдией всего, чем стала ты, 
я жажду уловить твое развитье 
от слепоты до зренья, до прозренья, 
до самосозерцания, до чуда 
вот этих глаз, которыми себя 
ты видишь (я тебя бы предпочел 
не солнца — глаза этого осколком, 
гагаринского глаза голубого, 
однажды покоренного твоей 
голубизной внезапной ореола 
иль самосозерцанием твоим).

III

Всем трепетом, клокочущим во мне, 
держа тебя в руке моего мозга, 
протянутой к генезису обратно,
склоняюсь над тобой, зерно огня, 
ращу тебя рукой моей души, 
в ковше ее ладони-колыбели, 
мне колыбелью, жизни колыбелью, — 
тебе дыханьем свежесть навеваю,
дыханьем, как вуалью и как шалью, 
тебя я обволакиваю прочно, 
щитом всего дыханья своего, 
душою одарив тебя притом, 
душою от души моей души, 
чтоб плоть ты от твоей дала мне плоти 
и душу от огня твоей души.

Всем трепетом, клокочущим во мне, 
склоняюсь над тобой, о, колыбель
творящая и, самоизменяясь, 
твой лик и нрав при этом изменяю,
я сам — уже творец, я, отпрыск твой,
в котором вырос твой апофеоз
и без конца себя саморастит,
уж вырвавшись из плена твоего,
о, колыбель — праматерь человечья,
не только на Луну или на Марс,
но — мысли осязаемым лучом —
на самую далекую звезду,
одно с тобою, вырвавшейся из
самой себя, и здесь, с тобой, оставшись,
плоть от твоей же плоти, все тобой же.

IV

Всей жалостью, пытающей меня,
жалею я тебя, росток, былинка,
зародыш, и в ковше своей души,
как между полушарьями ладоней, 
твой дерзкий огонек оберегаю,
чтоб удалось ему укорениться
в благоприятной почве — пусть воздушной,
иль пусть подземной, все равно — в какой,
иль просто в почве более духовной,
чтоб превзошел себя, свое свеченье,
чтоб стал плодом земным, плодом небесным,
светящегося замысла плодом,
в котором небо с почвой бы сомкнулись,
как ковш с ковшом — два, боже, близнеца —
как полушарья двух моих ладоней. 

Всей жалостью, пытающей меня, 
обремененный бременем двойного
плода, держу тебя в моей руке,
держу тебя в руке моей души,
в ковше ее уютной колыбели,
в которой ты — и почва, ты — и небо,
о, плод двойной, о дерзкий огонек,
и по-отцовски над тобой дрожу,
по-матерински над тобой дрожу,
как мать, что с одинаковой дрожит
заботой над своими близнецами —
чтоб в панике тебя не уронить,
разъятым, из руки моей души,
в которой ты — и почва, ты — и небо:
два близнеца — единое дитя.

V

Всей нежностью, бушующей во мне,
я до тебя дотрагиваюсь, гром,
как вскользь — до одуванчика шального,
и ты, взорвавшись, целишься в меня,
и поражаешь с нежностью меня,
и нежно распыляешься во мне,
подобно одуванчику — и только,
как будто поразивший — это я,
тебя огнем небесным поразивший,
а ты — тот, кто меня коснулся нежно,
как будто одуванчика сквозного,
всей нежностью, бушующей в тебе,
и только одному тебе присущей,
ты — я, я — ты, я гром и я — удар,
а ты — избыток нежности — и только.

Всей нежностью, бушующей во мне,
растроганный, тебя впиваю, гром, 
даю тебе возможность разрастаться 
в далеких далях, брезжущих во мне,
и растворяться осмосом во мне, 
подобно одуванчику сквозному, 
что в воздухе растаял без следа,— 
и растворяюсь осмосом я сам, 
горящая пожаром даль, в тебе, 
насквозь тобою высвеченный весь, 
уже я сам — пылающая даль, 
я, пораженный громом, уцелевший, 
твой укротитель, гром, сумевший как-то 
дотронуться дразняще до тебя, 
как вскользь — до одуванчика шального.

VI

Всей дерзостью, карающей меня,
тебя, безмолвье, выжать я дерзаю,
как выжимают запросто лимон,
тебя, безмолвный говор родника,
в котором океанский спит прилив,
как в искорке — костер звезды; по капле
ловлю ладонью уха всю твою
монодию, обманчивую вроде,
в которой скрыт многоголосый мелос,
как эхо многократное — в свирели,
и каплю я за каплей, такт за тактом
разматываю звонкий твой узор,
и вот, от пианиссимо до форте,
от форте до пиано, и до форте,
его премудрость сложную являю.

Всей дерзостью, карающей меня,
тебя, безмолвье камня, выжимаю,
тебя, в котором спит подземный гул, 
как взрывы звездные — в безмолвье неба;
усилием всей дерзости своей
тебя, безмолвье неба, выжимаю 
и гул твой беспрерывный эхом эха
из глуби бесконечности ловлю,
гармонией, пленяющей меня, 
космическим глухим многоголосьем, 
извечно и все тем же, и другим,
меняющимся вечно изверженьем, 
во мне же извергающейся вечно
космической симфонией… а с виду — 
небесное спокойствие мое.

VII

Всей мукою, бунтующей во мне,
я мучаю и мну, и гну тебя,
намек, оттенок, отзвук, завязь, звук, —
дыханием души, душой дыханья
я мну тебя и гну, о, завязь звука,
единого лишь слога или такта,
аккорда или слова — воплотись
и задыши, и суть нам обнажи, —
всей щедростью и силою отдачи 
я мучаю и мну, и гну тебя,
как глину мнут, чтоб душу обрела,
как тесто мнут — взойди в конце концов
и ты насущным хлебом, как оно,
прологом иль прелюдией предстань,
закваскою орфической взорвись!

Всей мукою, бунтующей во мне, 
я мучаюсь, тобою озабочен,
насущный хлеб орфический, в котором
вся мука дара мечется и ищет; 
тобою озабочен, хлеб священный 
поэзии и музыки, и муки,
тобою, хлеб орфический из глины, 
из глины, одаренной вещим зреньем, 
деревьями и птицами, людьми 
(нередко заселенными Орфеем)
и одаренной небом, вечным небом, 
и одаренной светом, вечным светом,
хотя в конце концов, увы, не вечным,
сколько б ни длилась временность его: 
одну иль пару вечностей, увы...

VIII

Всем рвением, пугающим меня, 
в стволе подземным соком я взмываю 
и звонкой кровью страждущей земли
в древесных трубах к небу поднимаюсь,
и от корней до самой до вершины 
озвучивая их, я разветвляюсь
и превращаю дерево в орган,
я сам — орган, орган, пустивший почки, 
сам — утысячеренный глаз органный, 
разлившийся орган тысячеглазый,
разлившийся органом лес звенящий, 
органом наводняющий простор, 
и изверженье звени, не орган — 
планеты оркестрованное тело, 
ликующий космический собор.

Всем рвением, пугающим меня, 
я эхом многократным возвращаюсь
из космоса, со всех сторон Вселенной,
к тебе, Земля, тобой звенящим сгустком —
фортиссимо органное, сплошное, 
усиленное каждым форте эха, — 
органом-бумерангом возвращаюсь 
в звенящие органами деревья, — 
органным звонким сгустком возвращаюсь 
в зазеленевший в каждый глаз органный, 
в себя-орган органом возвращаюсь
и в каждое лесное деревцо — 
и от вершины вешней до корней 
озвучиваю дерево теперь 
космическим безмолвием гудящим. 

IX

Всей ласкою, дерзающей во мне, 
тебя, былинка звездная, ласкаю, 
заботливой рукой тебя ласкаю, 
продолженною до тебя рукой, 
рукою-невидимкой, бесконечной 
рукой руки, пусть иматериальной;
рукою глаза нежу я тебя, 
его реальной, ласковой рукой, 
его почти что видимой рукой, 
почти что осязаемой, как луч;
двумя руками нежу я тебя: 
рукой руки моей, рукою глаза, — 
двумя руками нежу и лелею, 
как будто бы травы былинку нежу,
или былинку звездную, здесь, рядом.

Всей ласкою, дерзающей во мне, 
тебя, травы былинку, я ласкаю, 
рукою глаза нежу я тебя, 
рукою, под которой, ты, травинка, 
ласкаешься, как лучик, что взошел, 
зелененький и стройный, из земли, — 
глазами пальцев глажу я тебя, 
травиночка-былиночка, ладонью 
настолько отдаленной от тебя; 
как от былинки звездной, может быть, 
которую ласкаю и лелею
рукой руки, пусть иматериальной, 
равно как и рукой реальной взгляда: 
двумя руками, дышащими равно 
всей ласкою, дерзающей во мне.

Х

Покоем всем, терзающим меня, 
тебя, землетрясенье, унимаю, 
тебя, что натворило бы беды 
побольше, чем в Месине, если б я 
не унимал тебя хотя б немного, 
быть может, человечностью поющей 
(иль стойкостью жилища моего) ... 
И только ли тебя, земной хаос;
а не твой гром еще, и не твою ли, 
о, Хаос, неуемность унимаю,
и не твои ли муки родовые 
не ради там кого-нибудь, а ради 
какого-то сверхзвездного младенца, 
как ради человечьего младенца, 
иль стихового, зрячего ростка!..

Покоем всем, терзающим меня, 
тебя, землетрясенье, унимаю,
тебя, что натворило бы беды, 
подобно той Месине, что во мне,
в сердцах наисердечных, если б я 
не унимал тебя хотя б немного 
моей исповедальною строкой, 
воспринятой подобьем панацеи
и вроде унимающей немного,
о, внутренний мой Хаос, и тебя
своей сплошною мукой родовой, 
как будто, сам — космический хаос, 
я не щажу нисколечко себя 
не ради там кого-нибудь, а ради
какого-то сверхзвездного младенца …

XI

Душою всей, колдующей во мне,
тебе в любви дерзаю объясниться, 
о, нежный, легкий телом баобаб, 
хотя и толстоватый чересчур, 
и все же чересчур уж тонковатый,
с легчайшею своей древесной плотью 
и несравненным «хлебом обезьяньим» — 
изысканнейшим блюдом обезьян... 
В тебя влюбленный, идолопоклонник, 
обремененный бременем твоих
пяти тысячелетий, я дерзаю 
с тобою объясниться, предложить 
тебе взамен лишь пять десятилетий, 
но пять десятилетий, равных, может, 
насыщенностью вечностям пяти.

Душою всей, колдующей во мне,
я, карлик, смею все же объясняться
тебе в любви, о, нежный Гулливер,
испытывать тебя любовью братской,
как меньший брат — с тобой равняться даже,
считать себя тебе как будто равным,
и даже чуть огромнее тебя,
огромнее не возрастом одним —
пространственно огромнее тебя:
не превзошел тебя ли просто глаз мой,
вмещающий и небо, и тебя,
мелькнувшего в глазу у вольной мысли,
в глазу крылатом мысли на лету, 
отнюдь не баобабом-Гулливером,
а карликовым кустиком всего лишь.

XII

Всем сердцем, утверждающим меня,
стучу в тебе твоим сердцебиеньем —
во мне берут исток тугие корни,
во мне же — корень яростный истока, —
во мне сосредоточье вен твоих,
тобой, Земля, волшебно разветвленных
деревьями и реками, в которых
мой пульс, и только мой клокочет пульс
или в которых ты, Земля, бушуешь,
как ты во мне, в груди моей клокочешь
сердцебиеньем, сердце — ты мое,
ты — сердце в сердце, мне подобно, мне
не сердцем ли, клокочущим в тебе,
в твоих, Земля, таинственных глубинах,
и я, тебе подобно, сердце в сердце.

Всем сердцем, утверждающим меня, 
стучу в тебе твоим сердцебиеньем, 
как ты в моей груди, Земля, стучишь — 
в тебе берет исток моя аорта, 
и не в тебе ли корень моей крови, — 
в тебе сосредоточен, разветвляюсь 
руками рук и глаз, руками мыслей, 
которыми своим же продолженьем 
не ты ли во Вселенной разветвилась, 
стуча, как ты стучишь в моей груди, 
в груди у отдаленнейшей звезды: 
равно в сердцах доступных глазу звезд, 
как и в сердцах лишь мыслимых светил, 
мечтой и зреньем вобранных тобой, 
в которой сердцем бьюсь, бунтую я.

XIII

Всей скорбью, торжествующей во мне, 
стою у изголовья твоего, 
Небытие, точь-в-точь у изголовья 
умершего, которого не можешь 
себе представить в самом деле мертвым, 
совсем умершим, мертвым навсегда, 
в надежде, что в конце концов, вот-вот, 
из жалости к тебе по крайней мере, 
он все же, дорогой, глаза откроет... 
Вот так у изголовья твоего, 
Небытие, стою, как будто ты, 
Небытие, не ты, а все же что-то, 
не знаю что, но ставшее, увы, 
не знаю как, на час, Небытием, 
способным снова стать хоть чем-нибудь.

Всей скорбью, торжествующей во мне, 
стою у изголовья твоего, 
Небытие, точь-в-точь у изголовья 
умершего, не умершего вовсе, 
кого представить мертвым невозможно,
кто жив в живых, кто жив среди живых —
да, фикция — вот что такое смерть, 
и ты, Небытие — ни что иное 
как фикция, синоним смерти.
Так стою у изголовья твоего,
Небытие, точь-в-точь у изголовья
действительно умершего — кого? —
великого усопшего, самой 
в конце концов умершей, боже, смерти...
Всей скорбью, торжествующей во мне…

XIV

                                                   

In memoriam

Тоскою всей, блуждающей во мне,
тоскую и тоскую по тебе,
которая всегда со мной, здесь, рядом,
всегда во мне, как будто далеко,
как будто далеко, не знаю где,
но где-то далеко, или нигде, 
иль где-то в бесконечности, которой
я, как тобою, брежу наяву
с бесколыбельной, господи, тоской,
тоскою, без которой, если б я
и пережил бы как-нибудь ее,
лишился бы тебя, осиротел бы,
лишился б бесконечности, увы,
и обнищал бы, получеловек,
и самого себя бы потерял.

Тоскою всей, блуждающей во мне, 
тоскую и тоскую по тебе, 
которая во мне, как в колыбели; 
которая здесь, рядом, на земле, 
как тоже в колыбели, но и где-то 
в глубинах бесконечности, которой 
я, как тобою, брежу наяву, 
и где бесколыбельная тоска 
все ищет, бесприютная, тебя, 
тоскою ставшей, ищущей себя же, 
и, полная тобой, тебя находит 
повсюду в бесконечности глухой, 
как снова в колыбели, в повсеместной, 
в той, что, во мне, однако, уместившись, 
во мне тебя таит, со мной, здесь, рядом.

XV

Всей песнею, тиранящей меня, 
хвала тебе, тройная колыбель, —
тебе, о, колыбель-Душа, в которой 
находит колыбель себе звезда 
и колыбель себе находит небо, 
а бесконечность — колыбель себе; 
хвала, о, колыбель-Земля, тебе, 
уютной колыбели человека, 
нашедшей колыбель себе во мне, 
как мать себе находит колыбель 
в своем всегда единственном ребенке, 
свое же детство вновь переживая; 
хвала, о, колыбель-Заря, тебе, 
в которой колыбель-Земля ютится, 
и, колыбель-Вселенная, — тебе!

Всей песнею, тиранящей меня,
хвала тебе, стократ тебе хвала, 
вечнозеленый остров-колыбель,
которым буду жив и после смерти, 
травой и лесом, лесом и травой,
своих детей зелеными глазами,
тебя же созерцающими мною,
мной, колыбелью-самосозерцаньем,
мной, колыбелью тройственной, в которой
находит колыбель себе звезда
и колыбель себе находит небо,
а бесконечность — колыбель себе,
себе и внуку внука моего,
что будет созерцать тебя, быть может,
и песнею, тиранящей меня. 

Паул Михня
Перевод с молдавского автора

(Опубликовано в книге Паул Михня «Садовник, или возмездие зеркал». Кишинев, 1988. Ил. С. 302 - 317).

наверх