О себе

Невероятно высокие и темные, бесконечные коридоры Академии художеств. Помню себя завернутым в красное ватное одеяло в дипломной мастерской отца, которую он делил с Борисом Корнеевым и Алексеем Комаровым. Бархатное знамя с кистями, шершавое потемневшее металлическое шитье гусарского мундира со множеством латунных пуговиц и огромная, как тогда казалось, картина, наполненная фигурами всадников, генералов в треуголках и киверах.

Потом гораздо менее романтический коридор большой коммуналки, заставленный сундуками и шифоньерами, завешанный велосипедами и оцинкованными корытами — бывшая квартира моей прабабушки — вдовы капитана первого ранга Анны Николаевны Патон. После революции 1917 г. квартиру постепенно начали уплотнять.

При этом «классово чуждые элементы» неплохо уживались с новыми хозяевами жизни, и последние ни разу не настучали на соседей, несмотря на интерес к расширению жилплощади и наличие вполне весомых поводов (антисоветских разговоров). Уплотнение началось сразу после ареста деда. Его, морского офицера, прошедшего Гражданскую войну, стоявшего у истоков создания военно-морского флота молодой республики, арестовали, как потом оказалось, к счастью, в 1928 г. как «бывшего», задолго до начала большого террора. Благодаря этому он отсидел «всего» четыре года, остался жив и сумел передать мне множество семейных историй, свидетельств о дореволюционной жизни, рассказов о плаваньях по тропическим морям, о портовых кабаках всего мира. Это было посильнее «Волшебника из Гель-Гью».

Первые сознательные впечатления детства пришлись на трудное, но веселое, полное надежд время, когда миллионы людей вернулись с фронта, из эвакуации, сотни тысяч недавно покинули места заключения. 

Страна изменилась. В это время рождалась «лейтенантская проза», появились писатели-«деревенщики», проходили вечера в Политехническом музее, сложилась труппа «Современника» и Театра на Таганке.

Мне 11 лет. Одно из самых ярких событий отрочества. Из убогого домишки на берегу Смоленки с подпорками по всему фасаду мы переезжаем в новую мастерскую отца. Март, на дворе яркое солнце. Молодые веселые дядьки помогают таскать мебель, связки холстов, коробки с книгами. Они рады за своего учителя, верят, что жизнь налаживается, что и у них тоже вскоре появится возможность работать в нормальных условиях. Остальное зависит от их таланта. Это Андрей Яковлев, Юрий Пенушкин, Виталий Тюленев, Иосиф Якерсон, Анатолий Болхонцев. Потом в этой свежеотремонтированной мастерской на Малом проспекте частенько собирались молодые художники, недавние ветераны — Алексей Соколов, Василий Звонцов, Евсей Моисеенко, Андрей Мыльников, Борис Угаров, Вячеслав Загонек, Всеволод Смирнов — представители замечательной плеяды русских художников, которые вошли в искусство сразу после войны.

Лишения, выпавшие на их долю, страшные картины разрушений, потери боевых товарищей, гибель и страдания близких научили этих людей, не один раз попрощавшихся с жизнью, остро чувствовать ценность каждой прожитой минуты, яркость и восторг мирной природы, невероятную красоту бытия.

Это обостренное чувство жизни, особая творческая энергия, воплотились в удивительное художественное явление — послевоенное, второе рождение «русского импрессионизма». Самое крупное из послереволюционных течений, оно не растворилось, не исчезло, а возродилось как наиболее живое и разнообразное течение советской живописи, как реакция на политизированность соцреализма, идеологическую зашоренность официального искусства. Эта живопись, родившаяся из практики русского пленэрного этюда и получившая продолжение в работах Аркадия Пластова, Ефрема Зверькова, Владимира Гаврилова, братьев Алексея и Сергея Ткачевых и их ленинградских современников, превратилась в непосредственное и одновременно символическое воплощение натурного пейзажа.

При этом не возникало конфликта между героическим, высокогражданственным восприятием жизни и камерным, лирическим отношением к живописи, стремлением к совершенству формы и высоте изобразительного языка.

Прошло изрядно лет, прежде чем впечатления детства превратились в размышления профессионального живописца и первые попытки преобразовать пространство жизни в плоскость холста.

И теперь, перефразируя М. Горького, я могу сказать: «Всем хорошим в себе я обязан этим замечательный людям».

Никита Фомин

(Опубликовано в альбоме «Никита Фомин». Санкт-Петербург, 2014. С. 204 – 205). 

наверх