Петр Дик помнящийся

Предисловие

Замечательный художник Петр Гергардович Дик был не просто коллегой по работе, но единомышленником и другом, они оба разделяли взгляды и позиции на проблемы искусства и были важны друг для друга в плане творческого общения. Следует отметить, что творчество обоих художников разительно отличалось от того, что было принято за основу во Владимирском отделении Союза художников России и им обоим приходилось испытывать сопротивление художественной среды. Петр Дик был одним из немногих, кто понимал и ценил уникальное творчество своего друга.

Виктор Павлович тяжело переживал смерть друга. В память о нем Виктор Павлович оставил свои воспоминания о Петре Дике и об условиях жизни, в которых приходилось работать художникам.

Виктор Павлович был особенным, ни на кого непохожим, человеком. Эта особенность и непохожесть ярко проявлялось в его творчестве. Как вспоминает друг художника Петр Зверховский, Виктор Павлович обладал «особым колоритным кодексом поведения, со своим особым разговорным языком». Необычность и емкую образность языка почувствует каждый, кто захочет познакомиться с воспоминаниями художника о своем друге.

Валерий Воронин



КРЕДО

Всё живо, всё царапает, всё не прерываясь действует и требует моего ответа на мой же вопрос: Кто? Кто он, с чем он? Как относиться к качествам человеческим этого «соседа по мастерской» и его проблемно-программному «кредо»? Какая громада пластических проблем затронута и что им решено во имя этого «кредо»? Стоит ли влезать в нескончаемый и неопределённый в разнообразии ряд живых пластических вариаций? И что же дальше, завтра? Ладно, за завтрашний холст, за ближайшую проблему, за ясное и гармоничное представление этого завтра у вас, у нас и за спецназ пластики —- назначение которого — пластическая проясниловка: что иметь, чтобы не терять имеющегося, и что будет ещё более важным и завтра и вечно, как неизбежное и все же решаемое ради человека с будущим? А П. Дик, он тут где? — Сейчас со мной, а дальше со своими родными и с теми, кто найдет П. Дика как опору и в духе, и в рабочей практике. А он кто? — Был человеком и остался человеком. Рабочим и сейчас работающим всем своим объёмом произведений и их сцепкой с вами и с теми, кто будет с ними общаться. Всё осталось людям и всё действенно — такие у него состоялись пластические отчёты и ответы на вопросы, которые корёжат всех, и ответы, собранные без суматохи, цельные, весомые и дальнодействующие. И во времени, и в пространстве.

НАЧАЛО

1969 год. «В тридцать розовых лет всё возможно». Я ищу в здании Гражданпроекта автора отстроенного здания Областной филармонии в г. Владимире — нужны габаритные чертежи второго этажа: на этом этаже средняя опорная стена, на стене может быть дипломная роспись, по моей охоте, по подсказу В. Гусева, заочника ФТИИ института им. Репина в Ленинграде. Я заканчиваю «обучение» в этом заведении и решил приехать трудиться и жить сюда, в Божий уголок, насквозь симпатичный и ладный, как кажется мне. В. Строганов — проектный автор — спокойно и деловито, с юморком проясняет, как, где, когда я могу получить всё меня интересующее, с уточнением, что на этот интерьер уже претендовали специалисты с предложениями по разработке решения (художественного), и что где-то есть даже эскизы П. Дика, и которые можно посмотреть. Благо, автор их сейчас обучается в Москве, в Строгановке, и их (эти эскизы) уже смотрели и оценили деятели культуры города Владимира, —так запросто он, Володя Строганов, и покажет.

Он показал их через год, после того, как я уже отдипломился и переехал жить и работать в ВОСХ, со всеми советскими правами и всеми условиями их осуществления в системе «партконтроля» в культуре — так же надёжного, как и в любой другой отрасли производства. В один из заходов в Гражданпроект тот же Володя Строганов представил мне куда-то спешившего парня, светло-русого, с пояснениям, что это и есть Дик Пётр, который автор... Светлый, не суетливый, корявый — но прочный. Челюсти, нос, голубоглазо-спокойный. Просто и ясно он пояснил, куда и зачем спешить изволит, когда и насколько детально сможет пояснить все о квартире, которую может мне передать, как замещающему его в аренде — у девушки, тоже студентки в МАИ — с выплатой этой хозяйке в срок и т.д. И до окончания Строгановки — исчез. Но уже череда дней, дел — забот в основе семейных, и нарастающий с первых дней во Владимире гул вопросов: где? как? чем? и что? Красить и радоваться — надо же, аж целый подвал: и семье можно разместиться, и самому красить, правда — холодно, неуютно и темно. Все шло с «помощью» ВОСХа своим чередом. Да и артель "Жоп-писцев" —занятный жесткий контраст «розовым» годам болтанки в Академии художеств. «Радовало» изобилие мнений о качествах «новенького», их ремесленный патриотизм и «веселило» беспокойство артели: «Как бы этот академик чего-нибудь дельного не сотворил — пускай пьет, пусть что-то красит или «ищет» — лишь бы не всовывался в ряд «договорников»-гарантийщиков. Наливай и ему. Не зевай!»

С 1973 года эта же канитель опекунства провисла и над Петром, не терявшим дней на всю бытовую прорву необходимостей, с разницей в том, что за мной присматривала «тройка гигантов», а за ним еще и «партайгеноссе» Французов Б. — уже со стороны партийного внимательного «товарищества».

СОСЕДСТВО

Так оно, «соседство», началось. И с нарастающими толчками двинулось во все стороны жизни — и бытовой, и творческий, и выставочной. Иногда, уже здесь, на улице Гастелло, соприкасаясь в личностных посиделках-прокачках с разборками-разговорами, с чаем да балаганным трёпом вразмешку, окрылялись или уточнялись в заботах о качестве рабочей программы выставочной комиссии правления ВОСХ. Ни грубостей, ни жестокостей, ни соплей вразмазку — все со спорами да уговорами, как у людей, — для людей. Всё личностное оберегалось без суеты и пыла, и вся личностная поэтика сама трудилась (в каждом своя) и вершилась. Попытки совместиться и были, и плыли (Мемориал [1], дурдом №4 на Содышке [2], участие в договорных заказах), и преспокойно приплывали к кассам выплаты, и даже очень спокойно завершались стандартным «разливом». Соседская незлобивость, отсутствие личных «кирпичных» проблем, кроме общей крыши над головами, гарантировали внимательную бережность и её же выстраивали.

С появлением на Гастелло В. Севастьянова все проблемы «хозяйствования» поднялись до взаимоуважительного дружелюбия и так на этой высоте и находятся. Он ведь поэт-диалектик — стихийный, крепко упорядоченный крестьянский сын: Севастьяныч.

Ленинград(второй слева П.Г. Дик, третий слева В.П. Дынников), 1985

КАЧЕСТВА

Из качеств, которыми богат каждый, у Петра Дика выдвинулись и остались (дисциплинирующим не столько его, сколько собеседника) корректная сдержанность, мягкая собранность, устойчиво демонстрирующая внимание к собеседнику, и его напряжённая готовность, приняв, поняв, ответить ясно и четко.

В разнообразии ситуаций жизни очень быстро выявлялось и очень жестко срабатывало качество, для меня более предпочтительное — качество бойца, сдержанность которого мгновенно, без рук, заменялась не хлопаньем словесным по ушам, а ударам чётким, точным и по необходимости вырубающим противника с отправкой его на обдумывание спорной проблемы. Я свидетель очень чётких действий его в «крайностях» и, в общем, доволен, что это никогда не случалось между нами. Как почти не слышались и не виделись брызги шампанского при случайных встрясках праздничного типа.

Все движения нормальных работяг по норме и итожились — у холста, бумаги, железа или пластилина, при спокойном самоотчёте, как на постоянном самоэкзамене: надо найти решение. И если «профессионализм» дачников в ВОСХе выковывался в этюдных запоях с выставочным ажиотажем и повышением самоуважения после выставок, то все наши личные вариации действий шли по амплитуде не столько географической, сколько в глубокой пластической связи с нахождением эквивалента образного — впечатлениям изобильным, ежедневно душевным и боевым от мира владимирского и не только.

ПЕРЕСКАЗ

Немногие немногое видели. И предполагаем неспешную череду выставок и каталогов, которые будут. А сейчас — не рассказ, но личный товарищеский пересказ того, что было, что знаю, что думаю, как очевидец, — с правом на свое мнение. Отсутствие в работах пластического психоза напряженных двигательных вихрей; даже «драма», изредка пробивающаяся в «теме», начинается и замыкается плановым покоем. А темы грозовые — уход, приход, появление и исчезновение живого в небытие, и небытие, проявляющееся в живом — словом, добро и зло, свет и тьма — вся жизненная игра и драка.

Его преподавательский опыт невелик, но ценен как опыт взаимодействия при разумном движении к решению пластической задачи (учебной или как с ним, по его практическим необходимостям — игра в цвето-тональные гаммы). Правда, у Петра материал клеевой — гуашь, совсем неожиданно для него — строгача (и, не без хмыканья, у меня — не первый год жрущего масло и холст). Ничего не забылось: все просто и ясно лилось, постоянно уточнялось и имело гармоничный лад. Сыграно было по моему предложению четыре «гаммы» на бумаге — как упражнения по летней практике, и уехали в Москву ладные по цвето-тональным отношениям четыре композиционных работы. При хорошей зрительной памяти не буду поневоле редактировать его «затеи». Просто подтвержу свое мнение: в наиболее напряженной холодной гамме, в которой и мощно и нежно пели цветы, плотно фиолетовые к синим, в букете при профильной даме в черной робе и с черной прической, как у греческих богинь. Обычные альбомные четвертушки. Больше я их никогда не видел и о них не спрашивал. Возможно, оформленные, они были на какой-либо выставке в студенческой Москве, примерно в 1971 году. Он уже звучал в этих упражнениях, и жестковато в цвете проявлялся его дух пластичности — в формате, в тональной скупости и ясной позицией цельного видения «темы» и ее решения в тупом материале — таком, как гуашь. На его вопрос: «Какую еще вертанем?» — отвечал: «Чай ставь и гони, поэт, варенье», — что и получено было как гонорар. Счастливое время у обоих. Мелькнувшее...

Мне он передавал по приезде из Москвы композиционные ходы (проблемы, решаемые в производстве практики) чрезвычайно деликатно, но без соплей и туманов, ясно и жестко аргументируя доводами из времен и пространств, самостоятельно, сразу взяв за исходные работы нужного плана, содержащие реальные качества (собранные нашим собратом в XIV или XV или XX веке), и безоговорочно приняв мою ненависть к «цитатничеству» как к переработанному топливу. Была его богатая, разнообразная, разумная начинка знаний и ясная по выраженности направленность в предпочтениях — пластичность темы, снятый мотив, в пластичном решении материала — даже в таких курьезах, как «договор» с заказчиком или без (выставка). И до развала СССР упорное, упрямо-спокойное наращивание и утверждение и души и духа, невзирая ни на какую бытовую погоду.

ОБОБЩЕНИЕ

Рядом, за работами, за горизонтом и всюду плыла аккумулированная обобщением и действовала на зрителя всё та же музыка пластики, помогавшая не понять — принять эту нелёгкую глуховатую тональность нижних регистров звуковой и зрительной оркестровки работ П. Дика. А за обобщением виделись и переживались космический психологизм М. Врубеля в струе мощной и нежной человечной пластики. Чудо взаимопонимания с удивительным авторским тактом к своему зрителю, как мне кажется, сознательно и дружелюбно выстраивалось в самой работе. Ведь предлагался для соучастия в атмосфере работы предел обобщения, а знаковое предписывание «направленности» давало отзывы, полные человеческими переживаниями «от — до», как будто это «Княжна Мери», «Царевна-Лебедь», алтарная иконопись или карлики Веласкеса.

ПРАКТИКА

Цвет трагедии — белый. Он по своей арийской природе не белый — белёсо-льняной, коряво-голубоглазый, спокойный до зажима челюстей, крепковато-розоватый, да ко всем прочим приметам — левша. К бессомнительному говору со стенным чередованием фраз и хэканьем и причмокиванием при прикурах беспроигрышно встраивалось все остальное: чёткая ясность изложения соображений, тактичная неторопливость в ответ на владимирский сумбурный говорок, обязательность без колебаний, искренняя правдивость с тягой к ясному решению и взаимопониманию вопроса, любого.

В работах, начиная с первый альбомных набросков, привезённых из Свердловска, просматривалась интуитивная «хватка» формы глазами — умом и сердцем, как ясно видимой и принимаемой пропорциональной плоти, каковая масштабно компоновалась в формат альбомного листа. Впечатление спокойного рассуждения о видимом и выявляемом. Ещё училищная жадность фиксирования приличной чёткой фильтрации — почему именно это и чем вызвано такое использования этого материала с такой компоновкой в формате? У ученика или присутствие школьной задачи (и это замечательно), или анархия самости при ведущей роли материала, короля ситуации «Набросок» — чего? и как? и что? У него всегда ощущение от зарисовки — работа, которую, переворачивая по разным мотивам, создают, рождают сейчас. И полный «серьёз» процесса создания, хотя перед вами лист, формат, материал и итог рефлексии о случае, о миге ушедшем, уже зацепленном, — работа — и самоотчёт о ней перед временем. Рабочий момент самоосознания природы, с естественной проблематикой создания образной выразительности этой «темы», этим материалом, на этом формате, в таком решении «сейчас-задачи», с развитием её в пробах-упражнениях до нахождения авторского текста. С удивительным постоянством «серьёза» в любом наличном «материальном» объяснении обожания и уважения к самой пластической задаче, возникшей в нём и им осуществляемой. Всегда полный объём «серьёза», и только в итоговых мгновеньях выраженной «темы» — скользящие нюансы авторской игры с материалом, в котором фиксируется вариант авторского итога. Всё это всерьёз и всегда прорабатывалось поличным выводам и предпочтениям до неизбежного контакта с «худсоветами», от контактов с которыми становилось «худо», поскольку «совет» — это набор мнений, а работа была и будет индивидуально-личностным решением задачи.

МУЗЫКА

Вся врождённая музыкальность — не столько слушание, сколько организационные импульсы к решениям и постоянное душевное стремление к саморедактированию, единожды прозвучав, были услышаны, отмечены как мгновенное резонансное участие, безошибочное по мелодии и распеву вторым голосом, но голосом собиновской природы... в заурядной ситуации «на троих». Подписав у заказчика (города) приемо-сдаточные акты по мемориалу, компания «силачей» (Юра — Вакула, Пётр — автор, Виктор — менеджер) скромно, неспешно на дому у Вакулы скромно разлила и неспешно расслабилась. Праздничное расслабленное настроение облагородило всех и Юра Бородин запел простую народную, мне незнакомую мелодию. Пропел куплет, а на второй ему подпел Пётр, и оба очень мирно, глаза в глаза, докуплетили. Я слышал, я запомнил — в сожалении, что «медведь мне на ухо наступил». Я помню сейчас и всю атмосферу нечаянных посиделок; и этот безупречный вдох и вход в мелодию, и слышу внутренним слухом это звучание, и потом постоянно сталкивался в бытовых обстоятельствах с этой же безупречной мелодичностью входа в обманчиво простые и сложные проблемы и нравственно-мировоззренческие разборы. И постоянное противостояние-отстояние партийно-чиновничьему сволочизму. Мелко-ветхому, но убого-жесткому.

Был набор пластинок, которыми он баловал не только себя: стоило только заикнуться, и молодой Карузо, как безоговорочный камертон, звучал в любом сопровождении итальянской и русской музыки. Всё джазовое-блюзовое имелось, но очень нечасто звучало и хрипело; в основном шли мелодии стран и народов. Об одном прослушивании в студенческие годы кого-то из народов Севера делился с восторженной напряжённостью: «...И он исполнил — звериную мелодию-вой, от которого тихий шорох по спине!»

А процесс шёл, опираясь на развивающуюся душевную связанность объёма работ с нарастающим объёмом проблем, которые объединяли художественную артистичность с пластической выразительностью и постоянным вниманием к тому, что происходит в работах сейчас, и к тому, что «за горизонтом». И всё разумно и трепетно фильтровалось и обогащалось музыкальными мембранами, медленно, но верно «трансформируясь» в целостную систему пластических импульсов — от нахождения пластической схемы до стихийного человеческого артистизма в переживаниях: «Нашел! Эврика!» И постоянная духовная грызня-самооценка, саморедактирование, саморост и самоотчёт. Так самовозрождался в музыке человеческих терзаний, остававшихся на бумаге в мощном и нежном великолепии пластики — выразительной и ясной, глубоко разнообразной и живой, трепетно человечной в любом материале, как и предписано степенью ответственности за «чудо человеческое», — талант, дар Божий.

ПОХОЖЕ

В разборах своих работ, озадаченно реагируя на итоги, перебирал, грезил вариантами. Раздраженно покуривал с резким причмокиванием, весь зажимался и «витал» в своих мелодичных разнообразиях. И чай ему не мешал, и от балаганного трёпа только отхмыкивался, весь — в себе и весь — забота о материализованной сути, весь — туда, в совершенное предстоящее действие в материале. Часто видел его бинтованные пластырями пальцы. Почти всегда во время работы пастелью раздражённое фырканье: опять не та фракция — дерёт, не держит даже мягкую пастель или нормальный мат, опять: сунули — дунули, обули — пнули! Всё как у всех, как и почти должно в матушке-России. За все время общения после итальянской выставки и каталога за тихим чаем тихо пробурчал: «Похоже». Расстребованный-востребованный, мне не бахвалился, терпел огонь и воду.

ФРИЗЫ

Алтай, дядькино детство, два цвета, кем-то подаренных для работы-баловства: красный и черный, дамы, которые «почему-то» рисовались, поддержка школьных учителей по изо, училище, попытки поступить в АХ и завершение обучения в Строгановке и после всех этих сложных забот — работы в металле: лев — герб владимирский для Горисполкома, памятные доски Воронину и Лазареву. Все масштабно и архитектурно-пластично, найдено и точно, мягко входило и в интерьер, и в архитектуру фасада, связно и органично по материалу (чугун), по разработанному внутреннему ритму рельефа, цепко и цельно по планам. Ритмика доски Лазарева с её уверенной чёткой решённостью убеждала найденностью пластического «смысла» — портретностью образа, его обобщённой и ясной пластикой рельефа. Поневоле среди этих заказов появляется нереализованный эскиз-разработка декоративного решения холла второго этажа Владимирской филармонии — мелькнувший эскиз. Он просматривался в чёрно-белом варианте. Цветового решения я не имел счастья видеть (его могло и не быть, или чёрно-белый и был итоговым [3]. Эскиз вызвал реплику очередного чиновника по Горкультуре (Сумкина Н.И.) «Пока я жив — это не пройдет». Пока он жил — не проходило. И не прошло до сих пор. Это, предложенное Петром решение, — ритмичное, мягко-мощное перекатывание чёрно-белых всплесков и волн горизонтального движения по всему 50-метровому пространству стены с тремя проходами. Стена высотой в 6,5 метров с зонами резких ритмичных стыков разновысотных пластов — с их утиханием в движении ритмов по плоскости стены и мощными разворотами форм этого черно-белого рельефа, плоскостного, но с мягкими тональными разработками по движению, сгущению и разрешению в спокойную целостную программу содержания по пластической редакции П. Дика, предложенной для этого интерьера.

Стихия пластической отвлеченности, обобщение до ритм-колыханий, чёрно-белая заданность, упругость и мощная пластика мягко-тональных переходов (как потом это великолепно срабатывало и монотипиях — исчезнувших по его решению из его практики!): этот вариант мог быть усилен по желанию автора столь мощно, что зрительно мог быть ошеломляющим, разносящим, разрушающим весь интерьер второго этажа Филармонии. Эта мощь чувствовалась сразy, она рвалась на стену и оставалась надолго в памяти, и не только у коллег в качестве впечатления стойкого и уверенного решения.

Включение в такую редакцию цвета (предположительно красного разных цвето-тональных качеств) в таких размерах могло бы производить ощущение движения по кругам ада с прогрессирующей ощутимостью атмосферы безысходности при неясном финише.

Но оказались не нужны не только такие сложности художественно-интеллектуальной работы, но и мои академические декоративно-праздничные дипломные решения: по идейной убогости эти декоративно-нейтральные (без цветовой жёсткости) предложения также спокойно отодвинуты были в угол, где до этих двух уже лежали предложения третьего — Г. Борщёва, задвинутое по простой чиновничьей причине: «Нет финансовых основ для конкурсного решения этой проблемы. В городе столько проблем, кроме этой... Извините». Никто и никогда из этой публики не шевелился. Исключение — невероятное! — Р.К. Магазин, решивший для города ряд забот. И мемориал его —человеческая опека, и исполнение — с участием П. Дика и команды. ВОСХ, маневрируя, выполнил ряд работ по городскому плану. Они и сейчас «действуют», живут в городе. Стыдно перечислять, сколько предложений по городским ситуациям откинуто всё в тот же угол и забыто.

В комплексе Мемориал — кованая медь. «Лицевые» фасады (юг, север) сложно-плавающий ритм-движение очень уверенно замыкается (запад — восток) ритмом мягко-чеканным солдатских касок и знамён в очень обобщенном решении. Все уроки «содержательной пластики» — доски, символы, чеканка, росписи — соединились и уверенно сложились в скульптурный комплекс, разрешенный в теме «Жизнь», «Мне не стыдно за эту работу,» — Пётр Дик. Слышал и подтверждаю — да, он жил так.

ПАУЗЫ

Звездные паузы — междувыставочное пространство — было заполнено охотничьими контактами-поисками того, что ещё не нашел. «Видел, как ты сегодня ходил по тропе», —это Петр мне. Я, в свою очередь, видел, что он всегда на охотничьей тропе. Рисуя ему нужное, головой, как конь в стойле, не махал. Упруго, стоя, молча, глаза на весь мир, отбор, отчёт и — захлоп альбома. Дальше, острее и еще внимательнее, быстро, резко по цели, понятно ясной. Никогда не демонстрировал своих подвигов, и правильно делал, не показывая, что в альбоме. Тыкал альбом в сумку, сумку, хэкая, бросал на плечо и уваливал очень спокойно в свои заботы.

БЫТ

В плановом хозяйстве все дела плановые, и это — аксиома, иногда выдерживающая живые непредвительности. Уже достаточно чётко, стабильно работала вся владимирская артель, к духовно, и мажорно радуя зрителя напряженным творческим трудом, уже привычными подвигами красиво красящих, игольно-подробно графически печатающих «произведения» и все такое ладненькое. К 1989 году успокоенный партконтроль пробудился, новыми партуказаниями вдохновился и в заботах определился. Весь рабочий выставочный год планово сложился и, естественно, правлением утвердился, и была спокойна и на рабочей уровне удовлетворена выставочная комиссия в лице П. Дика (председатель) и В. Дынникова (секретарь), предполагая заурядную спокойную атмосферу на этот и следующий год. Ниоткуда никаких шорохов и скрипов — всё действительно спокойно шло и спокойно реализовывалось. Но жизнь — штука очень интересная, очень извилистая, и для меня тот год приготовил «приятную» неожиданность…

Да, надо быть партийным бараном, чтобы без угрызений и сомнений провести «мероприятие», как я предполагаю, с клеймом «устрашение строптивых», с сознанием выполненного долга. И его уверенно провели, начав выполнение с перегораживания щитами входа в выставочный зал в здании ВОСХа (на Разина, 16), где уже была смонтирована допущенная ВОСХом юбилейная выставка. Да, мне было уже 50 лет! И после неизбежных собеседований и согласований внизу и вверху главный Баран распорядился перегородить зал: «пресечь распространение крамолы». Какой? В чем эта некачественность, которая пять лет назад хладнокровно была просмотрена всеми цензурными слоями — комиссиями и составляла до 90% выставленных теперь работ, упроченная работами последних пяти лет. Появились накрашенные холсты с ясно читаемыми итогами моего соотношения с бытом людским — в миру, где мы живем, где жили и были, ведомые и руководимые в движении к светлому будущему. Никакой критики — одна внимательная увиденность реальных дел и живописная реакция на все видимое и слышимое.

Но за эти же пять лет изменились партийные установки. Не ведая, что творю, выставил, повесил всю программу выставки, а афишу мне вывесила партгруппа. Завершая разбор «события», правление, собранное Барановым Н.М., как председателем ВОСХа, внимательно выслушало мотивы, звучавшие в предложенной на рассмотрение ситуации, а именно: «На выставке этого автора нет положительного героя. Бытовизм прет» (четкая партийная оценка нечаянно сложившегося живописного ответа на все руководительно творимое и видимое простыми беспартийными глазами — как очевидное и реальное, как и сами люди, их характеры, их прямые и понятные желания и действия в том самом быту, изменить который, так или иначе, могут только сами люди). Правление внимательно выслушало, голосовало и приговорило: «Пусть висит уже развешанная группа работ свой календарный срок». А на час открытия — никого из членов правления, кроме П. Дика и Ю. Колова, и никого из членов Союза художников, кроме Г. Перебатова. Тяжелый груз бдительности приговорил бдящих. После «веселого» просмотра «веселое» мероприятие стопроцентного бессмыслия. Пережили, уложили и было забыли — но и сейчас выставкомы, балансирующие между Богом и землей, ретивятся: если не бдят, то блюдут. И так навсегда?

А в качестве итога — пояснения С. Кузнецова (1990 год), что это нормальный контроль, акт-факт, такой же заурядный, как разнарядка на льготы по СХ, поощрения всякого качества до званий всякого качества — был бы кандидат достоин (по погоде и природе), и всё наоборот, если кандидат не тот.

И вот такой чиновничий итог навсегда.

ЗАБОТЫ

Глубокие противоречия времени — это около и везде. И мы возвращались, перевёртываясь ногами вперёд или как обстоятельствам случится разыграть очередное «трясение». Всё было рядом, всё виделось рядом, все герои тоже рядом: дыши, узнавай, соображай, как и что сотворить. И эта странная и страшноватая круговерть не могла смениться отдохновением от «работы в заботах» — её каждый культивировал со всей горячкой темпераментов и со всеми личными самоклятвенными обязательствами перед миром пластики и миром создателей пластики — невероятно разнообразным по временам и пространствам. Уважение к ближайшему встряхивалось партконтролем и заново шлёпалось.

«О высшее и восхитительное счастье человека, которому дано владеть тем, чем пожелает и быть тем, чем хочет!» (Эпоха Возрождения, 15 век, Пико делла Мирандола. Пафос жизнеутверждения).

«Тема» всегдашняя — жизнь человеческая. Ничего весёленького, ничего ослепляющего. Всё внимание от Неба до Земли через фигуры, физиономии, глаза, через тяжкое время нашей судьбы — к формату наших итогов. Они есть у Петра Дика, они видны, они ясны по мировоззрению и языку его решений. И если «психология» образа и её душа — глаза — уходят, в формате остаётся звучание авторской тревоги, изобилие поводов для которой обеспечено любому автору, в любом материале, на любое время вперёд и дальше, и тревоги, глубоко выраженной в ясном, кристаллически ясном языке пластики Петра Дика, как и в его духе надежда на невозможное — сейчас. На время, которое всё меняет и которое, возможно, изменится к иным возможностям — силе и духовной мощи человеческой.

Странноватая мечта для члена СХ СССР, жившая и двигавшая многими, уже чётко и ясно понимавшими: «кормовое корыто» — удел, конечно, крайний. Но вот ведь, шевелится перед нами нечто живое, необъяснимое и необъятное — этот самый человечный мир в живом мире, теребит, толкает к выводам, пинает и вопрошает постоянно... Очень серьезно вопрошает...Ради чего? И как?

ЦЕЛЬ

Выезжая на «творческие дачи» изредка (в основном Балтика, Дзинтари), Пётр устраивал блиц-самопросмотр и спокойно, внимательно и жестко итожил работу, личную, как время (с толком ли потраченное на решение задач?). И, замечая внутреннюю несобранность, жажду сделать многое в малом времени наблюдений и переживаний, сетовал спокойно на свой «кривой глаз» — «это всё надо пересмотреть и переделать сейчас», — и, естественно, дело продолжало двигаться в иной редакции все тех же проблем: целое, ритм, тональность — никакой растрёпанности-растерянности, никакой снисходительности к себе, слабому. Та самая трансформация жизненных впечатлений в осознаваемо-заданное им же редакционное поле перепроверок и напряженных стрельб в суть задачи: собрать сопереживаемое в единое живое ритмичное тональное содержание. Это время сохранилось в серии работ мягких, сближенных по цвето-тональностям, навеянных северо-балтийскими впечатлениями благородных отношений, больших и конструктивных, ясно-печальных, пепельно-сдержанных, звучащих мелодично. Их внутренняя напряжённость больше выражена необычно живыми «скачками» ритмических пятен-масс, колышущихся в упругих ритмах, в формате или в форматах, остававшихся в неизменном приближении к пропорциям квадрата, редко угоризонталенных ради живых стихий.

На его московской выставке, совмещённой по времени и помещению с выставкой Илья Ефимовича Репина, работы Петра Дика, обособленно проживая рядом с Великим (Ильей Ефимовичем Репиным), подчёркивали временную разницу в решении человеческих задач в разнонаправленном движении. У Великого (И.Е.Р.) социальный хаос — это великолепно переданный внешний пафос материальных сверканий и живописных передач материальных, натурных качеств человеческого мира (до великолепия передач в живописных решениях), этого мира живого. И резко, но мягко противопоставленных, с позиции погруженности во внутренние переживания и находки их эквивалентности в умных пластических решениях-редакциях, также глубоко посвященных человеческому миру, но других времён и иного осознания этих времён с позиций прежде всего конструктивно-пластических. Уважение нашли у зрителя оба автора, и я не считаю что им, зрителям, не повезло.

Она осталась неизменной, эта позиция у Петра Дика, и даже подчёркивалась ходом развития: живой мир пластичен, живые переживания автора обязывают к поискам и нахождениям сопереживаний в энергетически и пластически организованное целое. К чему он и двигался, отдавая себе отчёт в пережитом и созданном в самозадачах увеличивающегося человеческого разнообразия, в содержании — в отдаче всего этого поискового движения — цели: любя мир живой, живому человеку передать живую работу этих индивидуальных качеств, в этом материале, в этих решениях и в этих итогах. Отдать всё, отдав всего себя своей работе — художником — в этом мире. Это же так естественно.

ЛИЧНОСТЬ

Дамы, им выбранные в жизненный путь, капризничали. Но в бесхитростном итоге все воздано упрямо творящему. С той же эмоциональной энергией, с какой вкладывал он свои человеческие таланты в работу, с их полной отдачей ему и нам. Это был союз равнопреданных. И он знал свою степень ответственности за эту взаимную любовь и счастье в жизни и работе — рыцарь чистого и твёрдого долга с дамами: Природой и Совестью и естественной материальной Базой создающего. Пусть их совместно найденные итоги-работы тихо проявляются и внятно помогают ищущим и находящим свои пути.

Чем чаще будет происходить сопоставление каждым работающим творческого метода П. Дика в его кратком, умном изложении, ставшем кредо-итогом его жизни, с иным личностным отношением к нашей общей проблеме «творчества», проверяемого в работе, как в бою, — тем увереннее создание каждым, автором творений человечных, живых, рожденных. Пётр Дик искренне, глубоко, твёрдо выполнил эту составную своего Долга перед нами.

На глубокий вопрос последовал исчерпывающий ответ от судьбы. Он ушёл, став равным среди равных, оставив здесь всё: работу, работы и свою неисчерпанную любовь к жизни и к нам.

В.П. Дынников
декабрь 2003 г.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Воинский мемориал на старом городском кладбище г. Владимира (1975 г.).

[2] Областная психиатрическая больница №4.

[3] Это за границей моих забот — объёмность, масса, тектоника, целостность и пропроциональная плановость рельефа. Заботы худсоветчика раздражают объёмом проходимой и оцениваемой продукции, и всё это доблестное производственное проплывание отвращает от кристального разбора-исследования решённых товарищем задач.


(Впервые опубликовано в книге: В.П. Дынников «ПЕТР ДИК помнящийся». Владимир. 2004. Публикуется по любезному согласию А.И. Дынниковой).

наверх