Светлая печаль одиноких берез

Русские берёзы и полевые цветы у известного владимирского художника Николая Бондаренко могут и грустить, и радоваться. Но они «не умеют» безмолвствовать и оставлять равнодушными.

В «активе» Николая Бондаренко немало картин, на долго врезающихся в память. Но  есть одна, особенная, которая не даёт мне покоя с тех пор, как я первые увидел её. А было это лет пять тому назад.  Условно её можно назвать «Одинокая осенняя берёза». Почему условно? Потому, что Бондаренко редко даёт названиям своим работам. Пускай, дескать сами определяются с «заголовками», поскольку каждый по-своему и, чаще всего, совершенно неожиданно воспринимает и трактует полотнища. Суждение, разумеется, не бесспорное, но в нём чувствуется глубокое уважение к зрителям. Бондаренко считает, что он не вправе навязывать им свою точку зрения и с пеной у рта отстаивать её.

Так вот, на полотне, о котором идёт речь, Николай Михайлович изобразил, на первый взгляд, обыкновенную берёзу во всей ее осенней красе. Но чем больше вглядываешься в неё, тем  отчётливее начинаешь понимать, что это, в сущности, и не  берёза, а сгусток чувств мастера, выраженных в такой форме, состояние его души. Выполненная в классическом стиле позднего импрессионизма, объёмная, насыщенная чётко «прорисованным» воздухом, картина наводит на мысль, что и одиночество может быть гордым, и печаль – светлой, и увядающая красота – неповторимой, и ожидание зимы – достойным. И мы понимаем, что эти чувства и мысли исходят от самого художника – из глубин его души и сознания. Ясно, что такое способен создать большой мастер, впитавший, как губка, лучшие традиции русского реалистического изобразительного искусства.

Как всё начиналось? Николай Бондаренко родился через три года после окончания Великой Отечественной войны – 9 апреля 1949 года в небольшой деревне Новониколаевке Донецкой области. Интересно, что в школе у Николая по рисованию за четверть всегда выходила тройка. Преподавала этот предмет по совместительству учительница математики милейшая Валентина Ивановна. Она и представить не могла, что из этого ершистого паренька с украинской фамилией получится известный владимирский художник…

С остальными предметами у него проблем не возникало. Как-то отец Михаил Данилович мечтательно сказал своей жене Инне Александровне: – Ну что, мать. У Николая в школе всё ладится. Арихметику знает хорошо. Наверное, счетоводом будет.

Только не знал простой деревенский плотник, что уже тогда, в пятом классе, его сын был «болен» живописью. Не заметила этого и математичка Валентина Ивановна, которую возмущало, что Коля рисует не так, как требует она, и не так, как это делают другие дети.

Но вскоре по деревне прошёл слух, что Бондаренков сын Микола нарисовал «листоношу», то есть почтальонку. А дело было так. Михаил Данилович смастерил новый почтовый ящик для писем и газет, который вывесил у входа в дом. Изделие отца понравилось Николаю, и он решил украсить его «портретом» почтальонки тёти Маруси. «Листоноша», разумеется, не признала в нём себя, но все равно ей было приятно от мысли, что именно она вдохновила мальчишку на этот «шедевр».

Так Николай Бондаренко начал заниматься живописью. Рисовал в основном химическим карандашом, поскольку, в те годы в деревне днём с огнём нельзя было найти ни масляных красок, ни гуаши. В девятом классе у него созрел почти авантюрный план – учиться на художника. Авантюрный потому, что отец, как и все в деревне, получал мало и не смог бы помогать сыну. Родители пытались отговорить Николая от этой затеи, но он стоял на своем. От знакомого художника узнал, что в Ростове-на-Дону есть художественное училище имени Грекова – одно из лучших на юге России. Именно туда, в 1966 году он и решил направить свои стопы. В один прекрасный летний день, сложив в футляр из-под патефона нехитрые пожитки, Коля уехал, а, по существу, сбежал в Ростов-на-Дону.

В тот год в ростовском художественном училище собралось много абитуриентов – десять человек на одно место. Тем не менее, Николай поступил туда, успешно сдав асе экзамены, в том числе и по рисованию.

В стенах училища он получил многое, что позже пригодилось ему в самостоятельной творческой работе. Мог 6ы продолжить учёбу, к примеру, в знаменитых московских художественных училищах, если бы позволяло материальное положение семьи. Но помощи ждать было не откуда, и он поехал в Таганрог, где работал сначала завучем, а потом директором известной художественной школы.

Через шесть лет в жизни Николая Бондаренко произошёл крутой поворот: он в очередной раз сложил свои вещи в чемодан и отправился в Уссурийск. Там его приняли в театр Дальневосточного военного округа на должность художника-постановщика. Другой бы радовался, а Николай Михайлович заскучал. Оформив два спектакля – «С любовью не шутят» и «Маленькая Фея», он понял, что эта работа не для него.

– Хотелось рисовать живую природу, находить сюжеты в гуще жизни, – говорит Бондаренко. – Поэтому решил уехать из Уссурийска, чтобы вплотную заняться живописью.

В поисках новых впечатлений добрался аж до севера Якутии. Но и в этом суровом краю Николай Михайлович задержался ненадолго, хотя Якутия и поразила его сдержанной красотой своей природы. Семейные обстоятельства сложились так, что он был вынужден уложить свои этюды и вещи в контейнер, отправить его во Владимир, в котором уже бывал, и уехать туда вслед за ним.

С тех пор прошло 25 лет. Древняя столица России стала для Николая Бондаренко родной. Здесь он нашёл всё, что так долго искал. Во Владимире родились две его дочери Даша и Катя. Кстати сказать, эти имена Николай Михайлович им дал в честь сестёр – главных героинь известной трилогии А. Толстого «Хождение по мукам». Тут же появился и внук  художника Юрий. Его он любит так же безумно, как и дочерей. Думается, это не последнее прибавление в семействе Бондаренко.

Начало владимирского периода своей жизни Николай Михайлович хорошо запомнил по многим причинам. Но на одном эпизоде стоит остановиться подробнее. Из-за бытовых неурядиц Бондаренко пришлось искать приют в пустовавшей тогда церкви, расположенной в историческом ядре города. Правда, художник жил в ней не один, а с крысами, которые сразу зауважали его. Ещё бы! Он не только не гонял хвостатых, но и регулярно кормил их  и даже беседовал с ними. Каждый раз, когда «хозяин» садился за стол, они выходили из своих убежищ и ждали угощения. Поев, крысы удалялись, а одна оставалась. Она осмелела настолько, что стала спать на груди художника, когда тот, накрывшись оленьей шкурой с головой, сам засыпал.

Однажды к Бондаренко заглянули «на огонёк» два приятеля. Сели, как водится, за стол, а крысы – тут как тут. Заметив их, гости опешили, а потом под гомерический хохот Бондаренко бросились на улицу. С тех пор в гости к Николаю они не заходили.

Но были и такие встречи, которые сыграли в жизни и творчестве Николая Бондаренко особую роль.

– Мне крупно повезло, что я работал с такими мэтрами владимирской школы пейзажной живописи, как Егоров, Юкин, Кокурин и Бритов, – рассказывает он. – Я многое понял, общаясь с ними. Но ближе всех как человек и мастер для меня был всё же Валерий Егоров.

В Егорове Бондаренко поражала целеустремлённость, независимость, твёрдость характера и фантастическая работоспособность. Во многом благодаря этим качествам, он не задержался в «тени больших деревьев» – знаменитых владимирских живописцев – и нашёл свой путь в большом искусстве. Эти же черты характера присущи и Николаю Бондаренко. Он много и азартно пишет. При этом ни под кого не подстраивается, не старается угодить ни коллегам, ни зрителям, ни большому начальству. Не признаёт такого понятия, как «любимое время года». С одинаковой интенсивностью работает зимой и летом, весной и осенью. За один летний сезон, к примеру, Бондаренко может написать до 30 и более этюдов и натюрмортов, которые считает своей «коронкой».

Любопытно и то, что он запросто может найти интересные живописные решения в любом переулке старого Владимира, на каждой поляне и опушке леса, в каждой деревне: Николай Михайлович пишет с натуры и никогда не изменяет этому правилу. Но вот что характерно: сохраняя внешнее сходство с натурой, объекты его творческого анализа превращаются в мастерской в символы, поток сознания и чувств, ярких образов. Особенно характерны в этом смысле такие полотна художника, как «Одинокая осенняя берёза», «Предчувствие весны», «Дары, осени», «Деревенские баньки»...

Недавно, к примеру, Н. Бондаренко показал мне большой натюрморт с яблоками, хаотично разбросанными на столе. Всё в этой картине не так, как у других пейзажистов: и яблоки нестандартные, и композиция, вроде бы, «непричёсанная», и цветовая гамма непривычная... Но ведь трогает душу, запоминается, как и «Одинокая осенняя берёза». Не потому ли, что в ней чувствуется настроение самого художника, мастерски выстроен тот самый образный ряд, на котором держится живопись вообще, а пейзажная в особенности. По признанию Николая Михайловича, он пишет не так, как есть и должно быть в природе, а как чувствует её. Неудивительно поэтому, что каждая его картина – это откровение, попытка выразить себя в сущем, эмоциональный рассказ о состоянии своей души. И открывая её для людей, Николай Бондаренко мечтает о том, чтобы они поняли его и послали ответный сигнал – добрый и Ласковый, как первый луч восходящего солнца. Ведь и сам художник, по большому счёту, давно стал проповедником добра и красоты.

Ю. Луговой

(Опубликовано в газете «Молва». Владимир. 2005. 5 марта).

наверх