Об искусстве С.С. Боима

На прекрасной гуаши Соломона Самсоновича Боима, названной им «Первое солнце» и хранящейся в Третьяковской галерее, изображена изможденная голодом и дистрофией ленинградская девушка, вышедшая посидеть на солнце в первый весенний день после страшной ленинградской зимы 1941—1942 годов. Это работа, поразившая в свое время зрителей сердечной взволнованностью и поэтической нежностью, как и своим обостренным постижением духа и строя Ленинграда, его неповторимых характерных особенностей. Но Боим не был ленинградцем — быть может, именно поэтому он так чутко и тонко уловил и передал те важные и существенные черты ленинградского городского пейзажа, его света и воздуха, которые делают его непохожим на все другие города и таким покоряюще обаятельным. Не каждый ленинградский художник обладает такой чуткостью. Гуашь «Первое солнце» вошла в большую серию гуашей и акварелей, выполненную Боимом в годы войны и блокады, которые он провел в Ленинграде, в качестве художника на кораблях Балтийского флота. Серия так и называется «Ленинград— Балтика», была показана на выставке художника в 1944 году и сразу же вошла в число самых значительных созданий советского искусства военных лет. Она заслужила это почетное место не только мастерством акварели, унаследованным Боимом от его неотразимо властного учителя и наставника, мага и волшебника черной и цветной акварели — Н.Н. Купреянова. Серия «Ленинград — Балтика» заключила в себе высокую человечность, душевную тревогу, огромную жалость к прекрасному русскому городу и его людям, вынесшим, быть может, самое тяжелое и самое страшное, что выпало на долю русских людей в годы войны. Но и эта душевная тонкость была, надо думать, воспитана Купреяновым, который сам обладал ею в наивысшей степени. Важнейшей особенностью листов серии стало умение художника выражать человеческую тревогу, волнение, печаль или, хоть и редко, радость в почти всегда, как правило, безлюдном и пустынном облике большого города, словно притихшего и затаившегося в своей горести и боли, но и в своей душевной стойкости, своем героическом напряжении. Боим видел своими глазами все, что происходило тогда в Ленинграде, и навсегда закрепил в своих, на первый взгляд, спокойных и простых листах как бы сгущенное и сконцентрированное гуманистическое содержание великой ленинградской трагедии и героики. Ничего нет удивительного в том, что он оказался навсегда «отравленным» величием и обаянием Ленинграда, его гордым ритмом, его пронзительной человечностью — всем тем, что в этом городе увидел Пушкин, а также и тем, что в нем увидел Достоевский. Ленинград остался главной темой акварелей Боима и во все послевоенные десятилетия, вплоть до конца его дней. Он многократно возвращался к своим карандашным наброскам с натуры, сделанным во время ленинградской блокады, превращая их в строго проверенные памятью, законченные и целостные акварельные листы, нередко очень большого, даже монументального (для акварели!) размера. На свою последнюю выставку он дал незадолго до этого сделанный пейзаж «На Фонтанке», представляющий именно такой, обобщенный и монументальный образ сумрачного города блокадных лет, замкнувшегося в своем тревожном ожидании и вместе с тем неизменно прекрасного в своем величии, ясному прозрачном строе. Я думаю, что эта гуашь — лучшая из всех вообще, созданных художником. Она достойно венчает его долгую творческую работу, и честь ему и хвала за такую нетронутую свежесть видения жизни, за такую непоколебимую цельность и глубокую содержательность его образного щ мира. И за неувядающее, легкое, свободное, уверенное мастерство!

В послевоенные десятилетия Боим выполнял также очень много вполне мирных и спокойных пейзажей современного Ленинграда. Он был чаще увлечен и заинтересован не стройностью и красотой классической архитектуры (хотя и ее изображает совсем по-своему, не поддаваясь могущественным внушениям Александра Бенуа или Остроумовой-Лебедевой), но более камерным, «изнаночным» Ленинградом, вовсе не красивым и не стройным, бесконечно многообразным и полным своей собственной значительности и неповторимости. И художник умел с какой-то поистине непостижим мой зоркостью найти и выразить почти неуловимые, на первый взгляд, признаки этого «местного колорита» разных улиц, площадей, каналов Ленинграда. Он показал мне прекрасную акварель, изображающую какие-то совсем неказистые здания и боковые стороны высоких старых унылых домов, и у меня сразу мелькнула мысль: это ведь где-то в районе Лиговки! Я спросил, что это за место, и Боим ответил мне: это близ Лиговки. Правда, я тоже хорошо знаю Ленинград, но никак не ожидал такого безупречного совпадения моего впечатления от работы художника с его собственным, столь достоверным наблюдением, извлекшим из этого невзрачного места заключенную в нем поэзию.

Городские пейзажи Боима хороши, конечно, не одной лишь своею зоркостью и достоверностью. Это очень красивые вещи, выполненные с тончайшим чувством колористической гармонии, со знанием ценности нежнейших валёрных отношений, с безупречным вкусом и тактом. Хотя Ленинград прочно и давно занял первое место в душе художника, но с не меньшим вниманием и не меньшим увлечением он отнесся и к Москве и также выбирал преимущественно те ее улицы и переулки, которые не примечательны выдающимися архитектурными памятниками, но особенно характерны какими-нибудь неповторимыми приметами. Московские пейзажи — вторая большая сфера творческих исканий Боима. И в этих пейзажах выступает, быть может, с особенной впечатляющей силой образ большого современного города во всем разнообразии рождаемых им художественных впечатлений. Боим знал и чувствовал Москву нисколько не меньше Ленинграда, и все же, как мне кажется, здесь чаще встречаются вещи относительно более внешнего, декоративного порядка, красивые, но не проникнутые сердечным трепетом, каким всегда окрашены пейзажи Ленинграда, как давние, так и самые последние. Видимо, нельзя вложить всю душу сразу в два совсем разных увлечения! Но достаточно длинный ряд изображений московских уголков, переулков, архитектурных сооружений достойно представляет хоть и лишенную ленинградской цельности и стройности, хоть и вспыхивающую разрозненными отблесками, но свою собственную, живую и неповторимую красоту Москвы.

Третья большая тема творчества Боима — море. И не только Балтийское море, прорезанное военными кораблями, которое он запечатлел в ряде тонких, нежных, наполненных светом и воздухом акварелей военных лет («Катера ставят дымовую завесу» и другие). Изображения тусклого, серого, умиротворенно спокойного Азовского моря принадлежат к числу самых поэтических его работ. Сам художник подчеркивал, что ни в коей мере не считает себя «чистым» маринистом.

Может быть, потому его морские пейзажи несут в себе такую оригинальность и свежесть восприятия непрестанной изменчивости и светоносной силы моря, его местных, локальных отличий от других морей и других берегов.

Если пейзаж, по преимуществу городской, занимает львиную долю творческих свершений Боима, то это не значит, что он был чужд всяким другим жанрам и темам. Он прекрасный портретист, такой же зоркий наблюдатель многообразных человеческих характеров, как и характерных примет больших современных городов. Как я уже говорил, его городские пейзажи неизменно проникнуты реально ощутимыми человеческими чувствами, душевными состояниями и волнениями. Неудивительно, что ему вполне доступен и реальный психологический анализ очень разных по своему душевному наполнению людей. Но общим для всех акварельных портретов Боима является доброжелательное и сердечное внимание художника ко всем моделям, кто бы они ни были. Такому доброму, скромному и застенчивому человеку, каким всегда был Боим, просто не могло бы прийти в голову посмотреть на встреченных им людей холодным и критическим взглядом, трезво разобрав и взвесив их достоинства и недостатки! Некоторые из его портретных изображений отличаются особенной теплотой и сердечностью.

Не могу не вспомнить в этой связи один эпизод, относящийся одинаково и к моей биографии, и к биографии Боима и хорошо оттеняющий отношение к художнику его зрителей. На устроенной в 1976 году Музеем изобразительных искусств имени А.С. Пушкина выставке рисунков и акварелей советских художников из моего собрания была работа Боима «Девушка за столом» — тонкая, нежная и изящная акварель, которая относится, как я думаю, к числу самых счастливых удач художника. На открытии выставки ко мне подошел улыбающийся пожилой человек и сказал: «Знаете, я стоял сейчас перед «Девушкой за столом» Боима и сказал вслух: какая прелестная акварель. И вдруг стоявший рядом седой человек произнес: я подарил двадцать пять лет назад эту акварель Андрею Дмитриевичу! Оказалось, что это — автор этой прелестной акварели». Мне кажется, это самый лучший, самый приятный род рецензии на собственное творчество, какую только может получить художник, рецензии абсолютно искренней, не знающей никаких условностей, никакого лицемерия! Боим вполне заслужил такой непосредственный, от души идущий отзыв.

Его искусство занимает достойное и почетное место в истории советского искусства, в частности — советской графики, и принадлежит к тем художественным творениям, которые не умаляются и не сходят со сцены с ходом времени. В искусстве С.С. Боима, собственно, и нет каких-либо элементов, подверженных старению. Судя по его последним работам, сделанным почти в восьмидесятилетнем возрасте, он проявлял наклонность только все более подыматься в искусстве, все выше и выше!

(Опубликовано в альбоме С. Боим. Москва. 1990. С. 3-17).

наверх