Об альбоме литографий

Вслед за этой работой приходит и друга я, та, которой он уже не будет стыдиться[1],— его главная работа первой-половины двадцатых годов, альбом литографий Кандауров просит его прислать несколько рисунков, чтобы попытаться издать их отдельной брошюркой-тетрадочкой. Добросовестный Богаевский посылает ему целый альбом, хочет дать ему возможность широкого выбора.

«Шел я по Никитской с твоим альбомом и встретил Фалилеева,— пишет Кандауров Богаевскому,— Он спросил что я несу и когда узнал, что твой альбом набросков, схватив меня за рукав, потащил в Госиздат... Мы сидели в кабинете, и он только все ахал. Это был такой восторг, который меня еще больше убедил в верности моего решения. Когда мы не успели просмотреть и одной тетради, вошел седой человек и нас познакомили, это оказался техник по печатанию репродукции и большой знаток. Увидя рисунки, он через несколько времени воскликнул: «Тут выбирать нечего, необходимо печатать все». Через две тетради он вдруг обращается ко мне: «Дайте мне художника Богеевского хоть на две недели, и я ему дам камни, научу с ними обращаться, и мы выпустим еще альбом автолитографий, и этот альбом будет знаменит по всей Европе»[2].

Константин Семенович Вахрамеев (так звали печатника) выполнил свое обещание. За считанные дни Богаевский блестяще овладел техникой рисунка на камне. И литографии действительно перешагнули пограничные рубежи — половина тиража сразу же была распродана за границей.

В этих литографиях Константин Федорович воплотил весь пламень своей фантазии. Величественно клубились в небе облака, заставляя думать о безграничности космоса. В темноте ночи сверкала ослепительно яркая, словно солнце, звезда: мир как бы омывался в обжигающем холоде ее лучей. Из морских глубин поднималась таинственная Атлантида, в зубцах, венчающих землю гор, была какая-то загадочность; и вместе с тем в их очертаниях явственно просвечивал абрис крымских горных гряд, видно было, как хорошо знал и чувствовал художник родной рельеф, как дорожил каждой складочкой своей земли. Эти образы заново воплощали многолетние раздумья Богаевского о природе Киммерии, вбирали в себя многотрудную, скрупулезную, каждодневную работу. Работу, которой не было конца, потому что, как ни ясно вставали горы в воображении художника, все равно каждому завершенному рисунку предшествовали десятки набросков, эскизов, вариантов, многие из которых не менее хороши, чем рисунки, вошедшие в альбом.

Горы Богаевского казались живыми существами: они обладали характером, росли и разрушались; их заливали лучи восходящего солнца; солнце проходило зенит, наступала ночь, но и ночь не несла мрака — по черному небу рассыпались мириады блистающих звезд. Богаевский рисовал массивные валуны и тонкие одинокие деревья, радугу, опоясывающую небесный свод, озеро, в котором она отражалась. Рисовал древнюю землю с развалинами античных колонн (не в Херсонесе ли сделал он первоначальный набросок к этому рисунку?), старую, прячущуюся за высокие стены Сугдею. Рисунок его был чеканно четок и вместе с тем страстен, патетичен. Уже характером линий он не только передавал своеобразие изображаемого, но и давал почувствовать напряженность затаенной жизни планеты. «В твоем карандаше, — писал ему Кандауров, — чувствуешь все краски, все переливы и планы цветов».

Альбом вышел зимой, с транспортом в Москве было плохо, и Константин Васильевич, чтобы тираж не залеживался, на салазках перевез его к себе. Успех превзошел ожидания. Константин Федорович получал письма, в которых утверждали, что в искусстве появилась новая страна — «Богаевия», что карандаш у него порой оказывается богаче и выразительнее живописи, что литографии его не только прекрасны по исполнению, но и глубоко содержательны. «Все благодарят как-то особенно, точно им сделали особое одолжение, точно они попали куда-то, куда совсем не рассчитывали попасть, и увидели что-то, чего нельзя оставить без этой особенной благодарности», — писала Оболенская. «Кардовский, увидев меня, не поздоровавшись закричал, что видел твой альбом и в восторге, — сообщал Кандауров. — Вчера был у нас в мастерской Грабарь и очень долго смотрел твой альбом. Он просил тебя крепко, крепко поцеловать за то удовольствие и наслаждение, которое ты ему доставил».

Читая эти отзывы, Константин Федорович радовался, как уже давно не радовался. И не столько удаче литографий, сколько тому, что опять вошел в русское искусство, нашел в нем свое, чуть было не потерянное в годы войн место. Он чувствовал себя мореплавателем, покинувшим родину восторженным юношей и возвратившимся умудренным опытом, и знаниями мужем. Пережитые трудности не пропали даром: пространство и время расширились для него, стали более ёмкими, содержательными. Зенит жизни нес в себе мудрое приятие мира и осознанное мужество.

[1] Речь идет о работе для Сельскохозяйственной Выставке в Москве, которой художник остался недоволен (В. Воронин).
[2] Письмо К.В. Кандаурова К.Ф. Богаевскому от 25/VII 1922 г. ЦГАЛИ, ф. 700, оп. 1, ед. хр. 47, л. 11.

(Опубликовано в книге О. Воронова «Над Понтом Эвксинским. К. Богаевский». Москва, 1982, С. 112-114).

наверх