С. Серова. Письмо Ростиславу Барто

Соединим дыхание с луной,
Улыбку с утром,
Взгляд со взлетом птицы, —
Тогда произойдет, тогда случится
И тень соединится со стеной.
У зеркала неточная работа,
Ему лицо — что копоть на стекле.
Трепещет тень от ветки на стене,
Как нужная единственная нота
И легкий сон выметнулся паутиной,
И улетел — мгновенье, мимолетность…
Как точная, единственная нота
Трепещет тень — ни ветка, ни картина.

Природа бесстрашно и величественно предоставляет каждому глядеть и видеть.

Глаза вмещают в себя всё, что встречают перед собой. Люди чаще всего просто перелистывают виденное как малоинтересную книгу-справочник, набитый ненужными, чуждыми им сведениями. Каждый определяет без излишнего труда — что привлечет его внимание в этой бесконечной кладовой.

Человеку, родившемуся художником, не уйти от природы, не спрятаться, не устраняться.

Его глаз — вход, из которого выход только в произведение. Раз почерпнутое впечатление начинает свою жизнь внутри художественного сознания. Это впечатление начинает светиться, как урановая руда, рождая новую, неизведанную энергию.

То, что Пушкин назвал «магическим кристаллом», есть внутренний глаз художника, преобразующий внешние единичные впечатления в котле соединительных и расщепительных реакций. Там — то, со временем частным вступает во взаимодействие бесконечный поток, несущий в себе энергию жизни, где частный случай, частное впечатление, займет свое место, и у художника явится неистребимое желание раскрыть эту тайную связь частного и общего, увиденную им сквозь «магический кристалл» творчества.

Ростислав Николаевич Барто был человеком критического склада ума. Он вспоминал в себе – мальчике — нежелание попасть под гипноз маршевого оркестра, когда вся улица вышагивала вслед за музыкальным взводом в такт чеканного ритма, он перебирал ногами, нарочно смещал, разбивал такт, не желая шагать «под диктовку».

И наоборот мог часами смотреть на движения рыб в аквариуме или уходить от времени, растворяясь в созерцании ритмов красочных пятен на спинке саламандры или бабочки.

Всё человечески привычное подвергая проверке юмором, он умел бесконечно углубляться в созерцание, ища в неизведанных глубинах явлений источников, ключей творчества. Его страстью стали камки минералы, в шлифованных спилах которых виделась первооснова земле — образования, где окаменевшая, некогда огнедышащая лава закодировала в многоцветии слоёв гармонию красок.

Склад характера Ростислава Николаевича был его спасителем и губителем. Нежелание и неумение делать и жить как все, протест против общепринятых норм, ставил его вне ряда успешно продвигающихся по лестнице успеха. Он не считал возможным «рядиться» не в свои мысли и убеждения, не получал при том того, что имели может быть менее способные, но «гибкие», чьи интересы прочно были связаны с сиюминутностью и вытекающими отсюда выгодами. Наше время, творящее новую мифологию, шумело и наплывало на него, а Барто отшучивался, высмеивал, уходил. Он называл себя председателем «клуба голых», почти дойдя до фактического воплощения — атакуемый безденежьем — но имел в виду конечно, нечто иное. Так он выражал свой личностный социальный идеал — «Быть, а не казаться». Спорить об искусстве считал пустым делом. А чем дольше жил, тем всё неистовее его карандаш бежал по бумаге (нарезанная пачка всегда оттопыривала нагрудный карман) в поисках иероглифа. Везде, где он бывал, куда ходил и ездил, с кем говорил и общался — везде оставались листки его «художественного дневника».

Листки эти запечатлевали цветы, лица, фантастических животных и птиц, их сплетение, взаимоотношение, взаимопроникновение. Они здесь жили в причудливых сочетаниях, рождая мир фантазии художника, вернее обнажая скрытые процессы — причины рождения красоты и уродства — которые природа держит в тайне от неискушенного глаза.

Нравится или не нравится — Ростислав Николаевич был к этому мало сказать равнодушен — бесчувственен. Порой было удивительно — как он относится непочтительно к зрителю, чьё суждение, как большинство привыкло, определяет место произведения в реальности. И опять он шагал «не в ногу», сбивая шаг, работал, работал, не хватал себя за руку, не боясь ошибаться, пробовать её и ещё раз.

Эта постоянная добровольная школа-само воспитания работала в нём без выходных дней и праздников. Рисовал везде, мысль шла за карандашом — ему он доверял, как ариадниной нити. И на вопросы: «Когда же он отдыхает?» отвечал: «Это и есть мой отдых».

Любовь к красивому собрала под его крышей персидскую чеканку, японский и китайский фарфор, коллекцию камней и многоярусные клетки с певчими птицами. Рядом в террариуме под мокрым мхом жила старая белая жаба и карпатские огненные саламандры — собственного улова. В большой открытой вазе плодились мучные черви для кормежки любимцев. Брать их, извивающихся, пальцами было естественно и обыденно.

«В природе нет некрасивого», — говорил он брызгунам, фыркавшим по кошачьи над этой плошкой.

Было время, он жил почти в келье — заполнив всё пространство мастерской «гостями природы».

Любя Тернера, отдавал всё же предпочтение не европейской, а восточной школе графики и живописи — не натурной, а иероглифически скупой. Из всех жанров живописи и графики предпочёл монотипию, уединившись в ней, уйдя от общего опыта в свой индивидуальный мир, как в технике, так и в тематике. Японцы, говорил он, не списывают природу, а учатся у неё точно и целесообразно творить. Чем дальше уходил Ростислав Николаевич, тем яснее ему открывался его собственный путь. Его учитель Фаворский, дожив до глубокой старости, говаривал: «До сорока лет художников много, после сорока — единицы». Он как бы скидывал с себя слой за слоем, подбираясь к сути. Монотипию выбрал путём к этой цели. Сюда сходились тропы его вкуса, опыта, характера, художественного склада. До сих пор профессионалы задают друг другу вопросы: зачем оттиск с картины, пусть будет картина просто. Тем более, что масляный оттиск сопряжен со случайностью, расплывом и раздавливанием пятен. Для Барто этого вопроса не существовало. Как можно усомниться в цели, воплотившей в себе путь художника. Опыт, основанный на бесконечных пробах, сродни путешествию по признанию. Человек избрал путь своей целью и идет. Немало примеров в истории, как человек находит родину своего духа. Ни горы, ни море не могут остановить его на пути: Рерих, Гоген, Волошин — имена, взятые наугад. Для Р.Н. — любителя путешествий — Кавказ, Средняя Азия, Дальний Восток и множество мест, достигнутых только в мечтах (цикл монотипий: «Из моего несостоявшегося путешествия в Испанию»), истинной родиной оказалась страна монотипия. Почему? Он открыл её, как открывают новые земли. Изведал, исследовал её законы, особенности, возможности. Говоря о зрителе как участнике в процессе творчества, Р.Н. замечал, что входи в картинную галерею, видишь образ картины, не вдаваясь пока в детали. Это основное впечатление вне сюжета, вне техники письма. Потом, подойдя ближе, зритель заметит предметы, детали, мазки, свет и тени. Но картина уже до этого произвела впечатление, подействовала. Монотипия, говорил он, имеет возможность и цель действовать сразу и окончательно на сознание, подсознание и фантазию. Это открытие родило целый ряд монотипий — «впечатлений» — не имевших ни до, ни после Р.Н. аналогий в изоискусстве.

Работал он быстро, импровизационно, артистично. Лист за листом, оттиск за оттиском, серия за серией. Вне натуры, наедине со своей фантазией, с огромным арсеналом впечатлений, перебранных, переплавленных и вновь рожденных для глаз и чувств.

Легкость в творчестве мастеров порой вызывает недоверие, порой желание и попытку подражать. Но способны на то лишь те, кто сумел во имя одного отказаться от многого, кто равнодушен к похвале и хуле, кто умел долго собирать и собранное хранить, кто верит, что всему придет свой черед, кто сумел из множества возможного найти своё и в это свое уже вкладывать накопленное, не жалея труда, не желая отдыха. Так древние японцы и китайцы воспитывали в себе дар прозрения — неустанно тренируя внимание, память, руку, чтобы однажды в несколько скупых, точных, уверенных, быстрых как мысль штрихов вложить своё понимание и видение красоты.

В монотипии технически для Р.Н. не было тайн, но сама эта техника воплощенная тайна недосказанности и бесконечная глубина художественного образа. Он открыл для себя эту скупую технику — тень, постиг её скрытые возможности и, как художник, мастерски научился пользоваться качествами, одной ей присущими. Монотипия Р.Н. воплотила иероглиф образа.

«Трепещет тень от ветки на стене
Как точная, единственная нота…»


Р.Н. достиг цели. В лучших своих листах он нашёл, выразил знак образа, отделив его от всего лишнего. Глядя на его монотипии, оказываешься в новом измерении, погружаешься в ещё неизведанное пространство мира, открытое Ростиславом Николаевичем Барто.

(Опубликовано на сайте http://arteology.ru/artists/bartobiography)

наверх