В. Аронов "Мой отец - художник Аронов"

Я, Аронов Вадим Львович, сын художника, пытаюсь написать о нем и его творчестве, хотя моя сфера деятельности далека и от живописи, и от искусствоведения. Оправданием для меня служит аура, созданная моими родителями, в которой я прожил всю свою жизнь. Эта аура поддерживается не только воспоминаниями, но и отцовскими произведениями, которые смотрят на меня со стен моего жилища.

Художник Л.И. Аронов родился в 1909 году, умер в 1972 году. В нынешнем 2009 году ему исполнилось бы 100 лет. Далее пойдет речь об определенных вехах в жизни художника, я попытаюсь назвать некоторые особенности его творчества. Это будет мое личное понимание, не претендующее на окончательную истинность.

Родился Лев Ильич Аронов в городе Гомеле в семье железнодорожного служащего. Он рано потерял мать. Учился и воспитывался в интернате при Гомельской опытной школе. Очень рано осознал свое призвание и боролся за него. В 1925-1929 годах учился в Ленинградском художественно-промышленном техникуме (ранее это было известное «Училище поощрения художеств»). В 1929-1930 годах учился в Ленинграде на ИЗО-курсах, затем недолго преподавал рисование в школе в городе Миасс на Урале.

В 1931 году отец осознал себя сложившимся художником, перебрался в Москву и стал работать по договорам. Договора заключались с государственными предприятиями: «Художественный комбинат», «Графический комбинат», «Художественный фонд». В 1933 году добился определенного признания, был принят в члены Московского Союза Советских Художников. Обзавелся семьей. Отец двоих детей: в 1932 году родился сын, в 1938 году родилась дочь. Моя мать, Валентина Ивановна Александрова, была не только супругой, но и единомышленником отца. Она неизменно поддерживала его, несмотря на то, что неуемная творческая деятельность могла утомлять близких, несмотря на то, что заработки были невелики и нерегулярны, несмотря на исключительно тяжелые жилищные условия. Семья многие годы жила в комнате (27 м. кв.), которая совмещала в себе столовую, спальню и мастерскую художника. Хочу отметить, что отец имел поддержку и со стороны тещи. Моя любимая бабушка, Евгения Николаевна Александрова, жила вместе с нами.

На картине «Материнство» — моя мать с новорожденной сестрой Валерией. Эта работа экспонировалась на нескольких выставках, была отмечена в прессе. В довоенный период творчества появился ряд значительных работ. Большинство из них ушло по государственному распределению в разные города в больницы, библиотеки, клубы и другие организации. Часть работ попала в центральные и провинциальные музеи. Однако все обстояло не столь благополучно, как может показаться. Известный художественный критик В.И. Костин, анализируя советское живописное искусство 30-х годов, пишет: «...несмотря на грубое давление, лишение заказов, неотступное критиканское преследование художников, именно в эти годы возникло целое движение в художественной среде, внутренне противостоящее вульгаризаторству и политиканству рапховцев и основанное на индивидуально-лирическом и романтическом восприятии жизни. Это были в основном молодые художники». В их число Костин включил и Льва Аронова. Я, со своей стороны, не могу вспомнить ни одной живописной работы отца, выполненной на потребу партийной политики. Но я отчетливо помню трагический период жизни, когда ему приходилось раскрашивать трафаретные портреты членов политбюро.

Это был единственный способ прокормить семью, когда художнику был приклеен ярлык— «злобствующий эстет».

Несмотря на все проблемы, отец не был критиком политической системы. Он, как я понимаю, принимал общие коммунистические идеи, не задумываясь особенно об их утопичности. Помню его длительную работу над картиной «Карл Маркс с дочерью», это не была навязанная тема. Писал он и орденоносных рабочих, ездил для этого в официальные командировки, однако у него получались не шаблоны для подражания, а живые люди. Возвращаясь к биографии, надо сказать, что худшие времена преследования со стороны партийных функционеров были позже, после войны, во времена борьбы с формализмом в искусстве и с космополитизмом. А перед войной были две успешные выставки и несколько очень плодотворных командировок. Одна из командировок — в Калмыкию в 1940 году. Калмыцкие этюды открывают значительный раздел отцовского наследия, посвященного эмоциональному осмыслению культуры, быта и окружающей природы других народов России: калмыков, ингушей, чеченцев, чувашей и др. Именно в этот период к отцу подкралась тяжелая болезнь — язва желудка.

Началась война. В первые же дни войны отец вместе со своим другом, замечательным художником Львом Зевиным, записались добровольцами в ополчение и отбыли на место службы где-то под Ржевом.

Военная служба оказалась недолгой. Началось катастрофическое обострение болезни. Друг, бывший рядом, убедил командиров отправить больного в госпиталь. Оттуда его перевезли в больницу в Москву. Затем он был отправлен на Урал в эвакуацию. Лев Зевин в рядах ополчения погиб в 1942 году под Ржевом.

Послевоенные годы были особенно трудными, однако в 1949 году благодаря вмешательству врачей, ценивших талант художника, удалось провести сложную операцию, которая оказалась удачной и вернула отца к активной творческой работе. После наступления «оттепели» творчество отца вновь стало востребовано. Появились договора на работу, художник получил мастерскую, одну на двоих — вместе со своим давним другом Михаилом Добросердовым. Это произошло в 1956 году.

Трудился отец, как всегда, без выходных дней и без отпусков. Значительное место в его жизни занимала студия рисунка на квартире художницы И.А. Жданко в Староконюшенном переулке. В этой студии, функционировавшей еженедельно в течение многих лет, объектом постоянного изучения было обнаженное человеческое тело. Впрочем, занятия были чем-то большим, чем технический тренинг. Студия стала местом общения, давала возможность реализации новых идей и их моментальной апробации.    О студии в Староконюшенном переулке написана книга художником В.Е. Цигалем.

Отец не был компанейским человеком в привычном понимании, главные его человеческие черты — доброта и искренность. Они привлекали к нему много людей, многие становились друзьями на всю жизнь. Его среда общения состояла в основном из художников. На моей памяти очень близкие дружеские отношения были у всей нашей семьи с Семеном Чуйковым, его женой Евгенией Малеиной, с Еленой Родовой и Михаилом Ранковым, с Ольгой Калмыковой и Павлом Масаковским, с Леонидом Танклевским, с Леонидом Резницким, с Моисеем Фейгиным. Многие друзья оставили отцу свои работы с дарственными надписями. Среди них: Лев Зевин, Абрам Пейсахович, Павел Иванов, Борис Ефимов, Николай Ромадин, Ирина Вилковир, Аркадий Гиневский, Федор Свайкин, Валентин Сидоров и ряд других, подписи которых я не могу разобрать.

В конце жизни отец стал активным членом «Общества охраны памятников искусства». Он был одним из активных организаторов выставок произведений на эту тему. В его собственном творчестве монастыри, музеи, деревенские церкви были всегда объектами живописных размышлений и поисков. Часто природа — деревья и кусты — оказывались впереди, а сам памятник — на заднем плане. Это характерное для отца видение темы. Лев Аронов оставил много портретов рабочих, колхозников, писателей, своих коллег художников. Мне по личным воспоминаниям особенно дороги портреты его друзей: художника Л. Писарева и скульптора Недельмана, писателей: А. Бека — автора повести «Волоколамское шоссе», Г.А. Федосеева, Вл. Солоухина.

Также можно выделить так называемую «индустриальную тему», которая составляет заметную долю отцовского наследия. Это плоды многочисленных командировок. Такая тематика очень занимала отца, он не теоретизировал по этому поводу, а я был слишком молод, чтобы обсудить с ним при его жизни эту проблему. Теперь я думаю, что эстетическое сопоставление образов живой природы и образов рукотворных сооружений, будь то промышленное сооружение или архитектурный памятник, становилось новой задачей живописи.

Памятник работы скульптора Матвеева изображен на картине «Могила Борисова-Мусатова. Таруса». Художник погиб, пытаясь спасти тонущего мальчика. Творчество Борисова-Мусатова оказало большое влияние на Льва Аронова. Другие слова о трепетном отношении отца к этому человеку будут, видимо, лишними. На картине «Весеннее утро. Умирающий раб» — гипсовая копия скульптуры Микеланджело «Умирающий раб», установленная в Парке Культуры и Отдыха в Москве. Меня отец брал с собой, отправляясь писать эту вещь. Мне было 5 лет. Картина экспонировалась на довоенной выставке молодых художников. Я свидетель того, что несколько человек уже после смерти отца узнавали ее, увидев на стене в нашей квартире. Картина «Девочка в черной шубке» — портрет девочки, почти уже девушки. Я очень люблю эту работу. Отцу было свойственно писать некоторые вещи очень быстро, когда ни один мазок не накрывает другой, а творческая концентрация достигает предельного уровня. В такие моменты, как мне представляется, были созданы лучшие его произведения.

Во многих работах отца куски живописной плоскости оставлены как загрунтованная поверхность. Однако это сознательный прием, а не дань спешке. По моему непрофессиональному мнению, использование такого приема естественным образом предшествовало его позднейшему увлечению линогравюрой. Очень дорог для меня портрет моей матери: «Валюш». Здесь оставлена незаписанной почти половина холста. Черты лица лишь намечены, но для меня здесь живой человек со сложным и глубоким внутренним миром.

Значительная часть творческого наследия Льва Аронова - пейзажи. Большинство из них - быстрые этюды с натуры. С одной стороны, живописное состояние в природе очень изменчиво; с другой стороны, быстрое исполнение — это способ реализовать тот творческий импульс, который испытывал художник.

Отец называл себя реалистом, хотя в поисках выразительных средств он впитал в своем творчестве элементы многих живописных направлений от импрессионизма до современного ему футуризма. При всем том мне представляется, что свои пейзажи отец наполнял еще некими персонажами, придавая им какие-то человеческие черты, лучше сказать, черты и пластику живых существ. Эти персонажи испытывают взаимное притяжение, иногда — смятение, иногда — зачарованное оцепенение... К этому примыкает стремление противопоставить или, напротив, сблизить природные и рукотворные персонажи: избы, вышки, лодки, линии электропередачи и т.д.

Хочу закончить пейзажный раздел собственным стихотворным этюдом:

Крыша избы
за урезом бугра
Облако, столб
и девица-ветла.
Жизни единство
звенит как струна.
Масло, картон,
снизу — росчерк отца.

Значительная часть живописных и графических работ — с участием людей и животных, большинство из них соответствуют отцовскому пониманию своей живописной специализации как «жанриста». В какой-то мере это свое качество он проявил в пейзажных работах. По большому счету отцу несвойственно вкладывать в свои произведения какие-то литературные или исторические сюжеты. Энергетика его работ не связана с движением или каким-то свершением, она, как мне представляется, отражает внутреннее состояние и скрытые от поверхностного взгляда взаимосвязи.

В наследии Льва Аронова большая группа работ посвящена теме семьи. Главное в работах этого цикла — теплота и сочувственное проникновение. Те же слова я бы отнес к серии работ, объединенных темой «поэтика деревни». Картина «Шкаф с косой доской» — интерьер северной избы. Картина вызывает у моих дочерей ностальгию по ярославской деревне, где они жили в детстве у очень близкого человека.

Большая картина «Старые Уральские домны» — это противопоставление темных рукотворных громад и слепящего солнца. Солнце оказывается ниже этих громоздящихся сооружений, живущих своей жизнью. Темные персонажи не кажутся зловещими, впечатление оказывается более сложным... Такая тема очень занимала художника. Прямое изображение светила в натуралистическом смысле невозможно, но можно перешагнуть через невозможное...

Доктор технических наук, профессор Вадим Львович Аронов
(Опубликовано в альбоме «Лев Аронов (1909 – 1972)». Москва. 2009. С. 7-13).

наверх